Клайв Баркер 
Проклятая игра

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=120470
«Проклятая игра»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-133692-9
Аннотация

Боксер Марти Штраус выходит из тюрьмы и становится телохранителем таинственного магната Джозефа Уайтхеда. Невезучий игрок, Штраус думает, что его ставка в конце концов сыграла и теперь жизнь пойдет на лад, но не знает одного: всем своим состоянием и властью новый босс Марти обязан партии в карты, сыгранной в разрушенной немцами Варшаве, в которой он поставил на кон собственную душу. И теперь должен вернуть долг, а тот, кто пришел за Уайтхедом, обладает воистину зловещей силой: он способен воскрешать мертвых и не остановится ни перед чем. Попав между двух огней, между пламенем преисподней и гневом одного из самых богатых людей Европы, Штраус начинает последнюю отчаянную игру на выживание, еще не понимая, к каким кошмарам она его приведет.

Клайв Баркер
Проклятая игра

Посвящается J. R. G. 

Copyright © 1985 by Clive Barker
© Наталия Осояну, перевод, 2021
© Сергей Неживясов, иллюстрация, 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021

Благодарности

Я благодарен Мэри Роско, которая неустанно трудилась, печатая эту рукопись, и все-таки нашла время предложить по ходу дела множество обоснованных поправок; и Дэвиду Т. Каннингему, который напечатал несколько дополнений, случившихся позже. Из читателей, чьи энтузиазм и озарения были ценны, должен сказать спасибо Джули Блейк, Джону Грегсону и Вернону Конвею. Я также признателен Дугласу Беннету, устроившему для меня незабываемый тур по тюрьмам, и Аласдеру Кэмерону, заказавшему две пьесы, тем самым позволив мне пополнить запас спагетти, пока я работал над книгой. И, наконец – упоминание в финале никоим образом не отражает ценность вклада – спасибо Барбаре Бут и Нэнн дю Сутуа из «Sphere Books».

И только смерть, изменчивость и случай
Останутся последнею границей…

П. Б. Шелли. Освобожденный Прометей  

Часть первая
Terra Incognita

Ад – обиталище для тех, кто отрицает.
Они пожнут плоды того, что посадили
У Озера Пространств, и в Чаще Пустоты —
Скитаются и бродят души там и никогда
                                                  не прекратят
Оплакивать свое существованье.

У. Б. Йейтс. Песочные часы  

1

Воздух был наэлектризован в тот день, когда вор пересек город, уверенный, что сегодня вечером, после стольких бестолковых недель, он наконец отыщет картежника. Путешествие оказалось не из легких: восемьдесят пять процентов Варшавы сровняли с землей либо в ходе многомесячных минометных обстрелов, предшествовавших освобождению города русскими, либо в результате программы сноса, которую нацисты затеяли перед отступлением. Несколько городских секторов стали практически непроходимы для транспорта. Горы щебня – по-прежнему лелеющие мертвых, как луковицы, готовые прорасти, когда по весне станет теплее, – преграждали улицы. Даже в более доступных районах некогда элегантные фасады опасно накренились, а их фундаменты издавали рокочущие звуки.
Но вор занимался здесь своим ремеслом уже почти три месяца и привык ориентироваться в одичалом городе. Он даже наслаждался унылым великолепием: панорамами, окрашенными в сиреневый цвет пылью, которая все еще оседала из стратосферы; площадями и аллеями, погруженными в неестественную тишину; ощущением, что так и будет выглядеть конец света, возникавшим у него, когда он сюда вторгался. Иногда днем попадались уцелевшие ориентиры – одинокие указатели, которые со временем демонтируют, – позволяющие страннику наметить маршрут. Газоперерабатывающий завод рядом с мостом Понятовского был узнаваем, как и зоопарк на другом берегу реки; часовая башня Центрального вокзала демонстрировала верхушку, хотя часы давно исчезли. Эти и несколько других испещренных оспинами останков городской красоты Варшавы уцелели, их трепетное присутствие даже у вора вызывало чувство горечи.
Это не его дом – дома у него нет лет десять. Он был кочевником и питался падалью, а Варшава на короткое время предоставила ему достаточно добычи, чтобы здесь задержаться. Скоро, когда он восстановит силы, истощенные в недавних странствиях, придет пора двигаться дальше. Но сейчас в воздухе витают первые признаки весны, и он не спешит покидать эти места, наслаждаясь городской свободой.
Конечно, опасности существуют, но где их нет для человека его профессии? Военные годы отшлифовали его инстинкт самосохранения до такой степени, что он почти ничего не боялся. Здесь он был в большей безопасности, чем истинные жители Варшавы – те немногие, сбитые с толку и выжившие после бойни, которые тонкими струйками начали просачиваться обратно в город, ища утраченные дома и исчезнувшие лица. Они копались в руинах или стояли на пересечении улиц, слушая погребальную песнь реки, и ждали, когда русские скрутят их во имя Карла Маркса. Каждый день строились новые баррикады. Военные медленно, но методично восстанавливали некоторый порядок в этом хаосе, разделяя и подразделяя город, что со временем предстояло пережить и всей стране. Однако комендантский час и контрольно-пропускные пункты едва ли могли стать преградой для вора. В подкладке своего хорошо сшитого пальто он хранил всевозможные удостоверения личности – некоторые поддельные, большинство украденные, – для любой ситуации находилось подходящее. Недостаточную надежность бумаг он восполнял остротами и сигаретами, которыми располагал в изобилии. Они были всем, что требовалось человеку – в этом городе, в этом году, – чтобы чувствовать себя владыкой всего сущего.
И какого сущего! Здесь ни одна склонность или причуда не остались бы неудовлетворенными. Глубочайшие тайны тела и духа были доступны каждому, кто жаждал таковые узреть. Их превращали в игры. Только на прошлой неделе вор слышал рассказ о молодом человеке, затеявшем древнюю игру в наперстки (вот шарик есть, а вот – его нет), но с остроумием безумца воспользовавшемся тремя ведрами и головой ребенка.
Но это еще ладно: ребенок умер, а мертвые не страдают. В городе были и другие развлечения за деньги – наслаждения, сырьем для которых становились живые. Для тех, кто жаждал и платил за вход, началась торговля человеческой плотью. Оккупационная армия, больше не отвлекаясь на сражения, заново открыла для себя секс, и это оказалось выгодно. За полбуханки хлеба можно было купить одну из девушек-беженок – многие были такими юными, что потискать нечего, – воспользоваться ею снова и снова под прикрытием темноты, не обращая внимания на протесты, а то и заглушив их штыком, когда занятие утратит прелесть. На такие небрежные убийства смотрели сквозь пальцы в городе, где погибли десятки тысяч. На несколько недель – между одним режимом и другим – все сделалось возможным: ни один проступок не удостаивался наказания, ни одна разновидность порока не была табуирована.
В Золибоже открылся бордель с мальчиками. Здесь, в подпольном салоне, увешанном добытыми в руинах картинами, можно было выбрать любого из птенчиков шести-семи лет от роду, соблазнительно исхудалых от недоедания и с тугими попками, на радость ценителя. Местечко было очень популярно среди офицеров, но вор слыхал ропот: дескать, для младших чинов дороговато. Ленинские принципы равных возможностей для всех, похоже, педерастию не затрагивали.
Определенные виды спорта были дешевле. Собачьи бои пользовались особым успехом в этом сезоне. Бездомных псов, которые вернулись в город, чтобы пожрать мясо своих хозяев, отлавливали, выкармливали до бойцовской мощи и стравливали насмерть. Зрелище было жуткое, но любовь к ставкам вынуждала вора снова и снова возвращаться на бои. Однажды вечером он неплохо заработал, поставив на низкорослого, но хитрого терьера, который победил кобеля в три раза крупнее, отгрызя ему яички.
Для тех, кому собаки, мальчики или женщины через некоторое время надоедали, имелись более эзотерические развлечения.
В руинах оплота Пресвятой Девы Марии, отдаленно напоминающих амфитеатр, вор видел, как неизвестный актер в одиночку исполнял «Фауста» Гёте, части первую и вторую. Хотя немецкий язык вора был далек от совершенства, представление произвело на него неизгладимое впечатление. История вполне знакомая, чтобы следить за ходом событий, – договор с Мефистофелем, споры и колдовские фокусы, а затем, с приближением обещанного проклятия, отчаяние и ужас. Бо`льшую часть прений разобрать не удалось, но актер так вошел в обе роли – становился то искусителем, то искушаемым, – что вор покинул представление с взволнованным сердцем.
Через два дня он вернулся, чтобы еще раз посмотреть пьесу или, по крайней мере, поговорить с актером. Но выход на бис не состоялся. Энтузиазм исполнителя относительно Гете был истолкован как нацистская пропаганда: вор, чье радостное предвкушение увяло, обнаружил его повешенным на телеграфном столбе. Актер был голый. Босые ступни обглоданы, глаза выклеваны птицами, торс изрешечен пулями. Зрелище вызвало у вора умиротворение. Он увидел в этом доказательство того, что смятенные чувства, порожденные актером, несли в себе изъян: если искусство довело его до такого состояния, он – явно негодяй и мошенник. Рот актера был разинут, но птицы отняли у него язык, как и глаза. Не велика потеря.
Кроме того, имелись более стоящие забавы. Женщинами вор не особенно увлекался, мальчики были не в его вкусе, а вот азартные игры любил, как и прежде. Так что он возвращался к собачьим боям, желая попытать счастья со ставкой на какую-нибудь дворнягу. Если не туда, то в одну из казарм, чтобы сыграть в кости или – в отчаянии – заключить пари со скучающим часовым на скорость пролетающего облака. Метод и частности его почти не интересовали: главное – сделать ставку. С юности это был его единственный истинный порок; он стал вором, чтобы добывать средства для потворства своей слабости. До войны он играл в казино по всей Европе, отдавая предпочтение chemin de fer – французской версии баккара, хотя не возражал и против рулетки. Теперь он оглядывался на те годы сквозь окутавшую их завесу войны и вспоминал состязания как сны наяву: что-то невозвратимое и ускользающее с каждым вздохом.
Однако чувство утраты изменилось, когда он услышал о картежнике – Мамуляне, как его называли, – который, по слухам, никогда не проигрывал, появлялся и исчезал в этом обманчивом городе, будто существо, вероятно не являвшееся реальным.
Так или иначе, после Мамуляна все изменилось.

2

Такие ходили слухи, и многие из них не были основаны на истине. Обычные байки скучающих солдат. Вор обнаружил, что военный ум способен на вымысел причудливей любых поэтических измышлений, к тому же он более смертоносный.
Поэтому, услышав историю о великом шулере, появлявшемся ниоткуда и вызывавшем каждого любителя карточной игры на поединок, чтобы его непременно обыграть, вор заподозрил, что этот рассказ – то, чем кажется: байка. Но нежелание этой апокрифической повести исчезать шло вразрез с ожиданиями. Она не померкла, уступив место еще более курьезной небывальщине, а появлялась снова и снова: в пересудах мужчин на собачьих боях, сплетнях и граффити. Более того, хотя имена менялись, главные факты оставались неизменными от рассказа к рассказу. Вор начал подозревать, что в этой истории есть доля правды. Возможно, в городе действовал блестящий игрок. Конечно, он не обладает абсолютной неуязвимостью; таких не бывает. Но этот человек, если он существовал, представлял собой нечто особенное. Разговоры о нем всегда велись с осторожностью, похожей на благоговение; солдаты, утверждавшие, что видели игру, говорили о его элегантности и почти гипнотическом спокойствии. Рассказывая о Мамуляне, они выглядели крестьянами, говорящими о знати, и вор, никогда не признававший чье-либо превосходство, добавил страстное желание свергнуть этого короля к списку причин, по которым искал картежника.
Помимо общей картины, почерпнутой из слухов, деталей было маловато. Вор знал, что придется найти и допросить человека, который действительно столкнулся с этим образцом совершенства за игорным столом, прежде чем он сможет отделить правду от вымысла.
На поиски такого человека ушли две недели. Звали его Константин Васильев: младший лейтенант, который, как говорили, потерял все, что имел, играя против Мамуляна. Русский был массивным как бык, и вор чувствовал себя рядом с ним карликом. Но если некоторые крупные мужчины взращивают в себе дух, достаточно обширный, чтобы заполнить их анатомию, то Васильев казался почти пустым. Если он когда-либо и обладал такой мужественностью, теперь она исчезла. В этой скорлупе остался хрупкий и беспокойный ребенок.
Потребовался час уговоров, значительная часть бутылки водки с черного рынка и полпачки сигарет, чтобы заставить Васильева ответить более чем односложно. Но когда начались разоблачения, они хлынули потоком – признания человека на грани полного срыва. В его словах звучала жалость к самому себе, а также гнев, но больше всего в них чувствовалось зловоние страха. Васильев был человеком в состоянии смертельного ужаса. На вора это произвело сильное впечатление: не слезы и не отчаяние, а то, что Мамулян, безликий игрок в карты, сломал великана, сидевшего напротив. Под видом утешения и дружеских советов он принялся выкачивать из русского всю информацию до крупицы, которую тот мог предоставить, постоянно выискивая существенные детали, чтобы придать плоть и кровь химере, которую он пытался разыскать.
– Ты говоришь, что он всегда выигрывает в обязательном порядке?
– Всегда.
– И каков его метод? Как он жульничает?
Васильев оторвался от созерцания голых досок пола.
– Жульничает? – недоверчиво спросил он. – Мамулян не жульничает. Я играл в карты всю жизнь, с лучшими и худшими. Я видел все уловки, на которые способен человек. И я тебе говорю: он был чист.
– Самый удачливый игрок время от времени терпит поражение. Законы случая…
На лице Васильева промелькнуло выражение невинного веселья, и на мгновение вор увидел человека, который занимал эту крепость до того, как потерял рассудок.
– Законы случая для него ничто. Неужели ты не понимаешь? Он не такой, как мы с тобой. Как может человек всегда выигрывать, не имея власти над картами?
– Ты в это веришь?
Васильев пожал плечами и опять ссутулился.
– Для него, – проговорил он в крайнем смятении, почти задумчиво, – победа – это красота. Как сама жизнь.
Пустые глаза вернулись к грубым половицам, а вор прокручивал в голове слова: «Победа – это красота. Как сама жизнь». Это были странные слова, ему стало не по себе. Но прежде чем он успел вникнуть в смысл сказанного, Васильев наклонился, испуганно дыша, и схватил вора за рукав.
– Я подал заявление на перевод, тебе сказали? Через несколько дней я уеду отсюда, и никому это не послужит уроком. Я получу медали, когда вернусь домой. Вот почему меня переводят: я – герой, а герои получают то, о чем просят. Я уеду отсюда, и он никогда меня не найдет.
– А зачем ему это нужно?
Рука на рукаве сжалась в кулак; Васильев притянул вора к себе.
– Я задолжал ему последнюю рубашку, – сказал он. – Если останусь, он прикажет убить меня. Он убивал других, если не собственными руками, то руками своих товарищей.
– Он не один? – сказал вор. Он представлял себе картежника человеком без союзников; фактически, создал его по своему образу и подобию.
Васильев высморкался в ладонь и откинулся на спинку стула. Тот заскрипел под его тяжестью.
– Кто знает, что здесь правда, а что ложь? – сказал он, и его глаза наполнились слезами. – Я имею в виду, что, если скажу тебе, что с ним были мертвецы, ты поверишь? – Он сам ответил на свой вопрос, покачав головой: – Нет. Ты подумаешь, что я сошел с ума…
Когда-то, подумал вор, этот человек был способен на уверенность, действие, вероятно, даже на героизм. Теперь всю эту благородную чепуху из него выкачали: чемпион превратился в сопливую тряпку, болтающую чепуху. Он мысленно аплодировал блестящей победе Мамуляна. Он всегда ненавидел героев.
– Последний вопрос… – начал он.
– Хочешь знать, где его можно найти.
– Да.
Русский уставился на подушечку большого пальца и глубоко вздохнул. Все было так утомительно.
– Чего ты добьешься, если сыграешь с ним? – спросил он и снова ответил: – Только унижения. Возможно, смерти.
Вор встал.
– Значит, ты не знаешь, где картежник? – сказал он, собираясь положить в карман полупустую пачку сигарет, лежавшую на столе между ними.
– Погоди. – Васильев потянулся к пачке, прежде чем та скрылась из вида. – Погоди.
Вор положил сигареты обратно на стол, и Васильев собственнически прикрыл их ладонью. Он говорил, не сводя глаз с собеседника.
– В последний раз, когда я о нем слышал, это было к северу отсюда. На Мурановской площади. Знаешь такое место?
Вор кивнул. Не тот край, куда ему нравилось наведываться, но он знал те места.
– А как я его найду, когда туда доберусь?
Этот вопрос озадачил русского.
– Я не знаю, как он выглядит, – попытался объяснить вор.
– Тебе не придется его искать, – ответил Васильев, слишком хорошо все понимая. – Если он захочет, чтобы ты играл, сам тебя найдет.

3

На следующую ночь, первую из многих подобных ночей, вор отправился на поиски картежника. Хотя был апрель, погода в тот год еще стояла суровая. Он вернулся в свой номер в полуразрушенном отеле, который занимал, оцепенев от холода, разочарования и – хотя он едва ли признавался в этом даже самому себе – страха. Район вокруг Мурановской площади был адом внутри ада. Многие воронки от бомб здесь выходили в канализацию: зловоние ни с чем не перепутаешь. Другие, использовавшиеся в качестве костровых ям для кремации казненных граждан, периодически вспыхивали, когда пламя находило живот, раздутый газом, или скопище человеческого жира. Каждый шаг, сделанный в этой доселе неведомой стране, был приключением даже для вора. Смерть в своих многочисленных обличьях поджидала всюду. Сидела на краю кратера, согревала ноги в пламени; стояла как лунатик посреди отбросов; играла, смеясь, в саду из костей и шрапнели.
Несмотря на страх, он несколько раз возвращался в этот район, но картежник ускользал от него. С каждой неудавшейся попыткой, с каждым путешествием, заканчивавшимся поражением, погоня сильнее занимала мысли вора. В его сознании этот безликий игрок начал приобретать силу сродни легендарной. Просто увидеть человека во плоти, убедиться в его физическом существовании в том же мире, который занимал он, вор, стало символом веры. Средством – да поможет ему Бог! – с помощью которого он мог бы утвердить собственное существование.
После полутора недель бесплодных поисков он вернулся, чтобы найти Васильева. Русский умер. Его тело с перерезанным от уха до уха горлом нашли накануне, плавающим лицом вниз в одной из канализационных труб, которые армия прочищала в варшавском районе Воля. Он был не один. С ним еще три трупа, и все убитые таким же образом, все подожженные и горящие, как погребальные ладьи, дрейфующие в туннеле по реке экскрементов. Один из солдат, который был в канализации, когда появилась флотилия, сказал вору, что тела будто парили в темноте. Одно мгновение, захватывающее дух, это походило на неизбежное приближение ангелов.
Потом, конечно, настал черед ужаса. Горящие трупы потушили – их волосы, спины; перевернули, и луч фонарика осветил лицо Васильева, на котором застыло изумление. Он был похож на ребенка, потрясенного смертельно опасным фокусом.
Документы о его переводе прибыли к концу того же дня.
Бумаги, похоже, стали причиной административной ошибки, которая завершила трагедию Васильева на комической ноте. Опознанные тела похоронили в Варшаве, за исключением младшего лейтенанта Васильева, чье военное прошлое требовало менее небрежного обращения. Планировалось перевезти тело в Россию-матушку, где герой будет похоронен с государственными почестями в родном городе. Но кто-то случайно наткнулся на бумаги о переводе и применил их к мертвому Васильеву, а не к живому. Тело загадочным образом исчезло. Никто не хотел брать на себя ответственность: труп просто отправили на новое место службы.
Смерть Васильева только усилила любопытство вора. Высокомерие Мамуляна завораживало. Это был падальщик, человек, зарабатывавший на жизнь слабостью других, который так обнаглел от успеха, что осмеливался убивать – или ради него убивали – тех, кто переходил ему дорогу. Вор трепетал от нетерпения. Во сне, когда удавалось заснуть, он бродил по Мурановской площади. Ее затягивал туман, напоминающий живое существо, он обещал в любой момент разделиться и раскрыть картежника. Вор как будто влюбился.

4

Этим вечером купол неряшливых облаков над Европой раскололся: синева, хоть и бледная, расползалась над головой, все шире и шире. Теперь, в преддверии ночи, небо было совершенно чистым. На юго-западе огромные кучевые облака, похожие на подкрашенную охрой и золотом цветную капусту, набухали грозой, но мысль об их гневе только возбуждала его. Сегодня воздух был наэлектризован, и вор не сомневался, что найдет картежника. Он был уверен в этом с самого утра, когда проснулся.
С приближением темноты он отправился на север, к площади, почти не думая о том, куда идет, – до того знакомый был маршрут. Он прошел через два контрольно-пропускных пункта, и никто его не окликнул: уверенная походка в достаточной степени заменяла пароль. Сегодня он был неотвратим. На его место здесь, где в сиреневом воздухе витали ароматы, а звезды мерцали в зените, никто не смел посягнуть. Он почувствовал, как искры статического электричества пробежали по волоскам на тыльной стороне ладони, и улыбнулся. Он увидел человека с чем-то неузнаваемым в руках, кричащего у окна, и улыбнулся. Неподалеку Висла, разбухшая от дождей и талого снега, с ревом неслась к морю. Он был в той же степени неукротим.
Золото исчезло из кучевых облаков, прозрачная синева потемнела к ночи.
Когда он собирался выйти на Мурановскую площадь, что-то мелькнуло впереди, порыв ветра пронесся мимо, и воздух внезапно наполнился белым конфетти. Не может быть, чтобы здесь устроили свадьбу? Один из кружащихся фрагментов застрял у него на реснице, и он сорвал его. Это было не конфетти, а лепесток. Он зажал его между большим и указательным пальцами. Из разорванного лепестка сочилось ароматное масло.
В поисках источника вор прошел еще немного и, свернув за угол, обнаружил на площади висящий в воздухе призрак огромного цветущего дерева. Его корни не уходили в землю, заснеженную крону озарял свет звезд, ствол был темным. Вор затаил дыхание, потрясенный красотой, и подошел к дереву, словно к дикому зверю, осторожно, на случай, если оно испугается. Что-то у него внутри перевернулось. Это не было благоговение перед цветением или остатки радости, которую он чувствовал, идя сюда. Радость ускользала. Здесь, на площади, его охватило совсем другое чувство.
Он настолько привык к жестокостям, что давно считал: ничто не заставит его побледнеть. Так почему он стоял сейчас в нескольких футах от дерева, в тревоге сжимая кулаки, так, что тщательно ухоженные ногти впились в ладони, и не отваживался заглянуть под зонтик из цветов, где могло скрываться худшее? Здесь нечего было бояться. Только лепестки в воздухе, тень на земле. И все же он дышал неглубоко, надеясь вопреки всему, что его страх беспочвенный.
«Ну же, – подумал он, – если ты хочешь мне что-то показать, я жду».
По его молчаливому приглашению произошли две вещи. За спиной раздался гортанный голос:
– Ты кто? – спросили по-польски.
От неожиданности он на кратчайший миг отвлекся, его глаза потеряли фокус на дереве, и тут же из-под отяжелевших от цветов ветвей вынырнула фигура, сутулясь в свете звезд. В обманчивом мраке вор не был уверен, что видит: вероятно, похожее на маску лицо, безучастно смотрящее в его сторону, опаленные волосы. Покрытую струпьями тушу, массивную, как у быка. Огромные лапищи Васильева.
Всё или ничего из этого; фигура уже скрывалась за деревом, ветви касались израненной головы на ходу. На его угольно-черные плечи падал мелкий дождик лепестков.
– Ты меня слышишь? – сказал голос у него за спиной. Вор не обернулся. Он продолжал смотреть на дерево, прищурившись и пытаясь отделить материю от иллюзии. Но человек, кем бы он ни был, исчез. Конечно, это не мог быть русский: разум восставал против такого. Васильев мертв: его нашли лежащим лицом вниз в грязи канализации. Тело, вероятно, было на пути к какому-нибудь отдаленному форпосту Российской империи. Здесь его нет, он не мог находиться здесь. И все же вор чувствовал настоятельную потребность догнать незнакомца, похлопать по плечу, заставить обернуться, посмотреть ему в лицо и убедиться, что это не Константин. Но было слишком поздно: тот, кто задавал вопросы, яростно схватил его за руку и требовал ответа. Ветви дерева больше не дрожали, лепестки перестали осыпаться, человек ушел.
Вздохнув, вор повернулся.
Фигура перед ним приветливо улыбалась. Это была женщина, несмотря на скрипучий голос; одетая в широкие брюки, перевязанные веревкой, но в остальном
голая. Ее голова была обрита, ногти на ногах покрыты лаком. Он воспринял все это обостренными чувствами – потрясение, вызванное деревом и приятной глазу наготой женщины, не проходило. Блестящие округлости грудей были совершенны. Он почувствовал, как разжимаются кулаки, а ладони покалывает от желания прикоснуться к ним. Но, возможно, его оценка ее тела была слишком откровенной. Он снова взглянул ей в лицо, желая убедиться, что она еще улыбается. Так и было; но на этот раз его взгляд задержался на ее лице, и вор понял, что видит не улыбку, а застывшую навеки гримасу. Ее губы были срезаны, обнажая десны и зубы. На щеках виднелись ужасные шрамы и следы ран, которые разорвали сухожилия и сотворили оскал. От лика этой женщины он пришел в ужас.
– Ты хочешь… – начала она.
«Хочешь?» – подумал вор, снова переводя взгляд на грудь. Ее небрежная нагота возбуждала, несмотря на изуродованное лицо. Ему была отвратительна сама мысль о том, чтобы взять ее, – целовать безгубый рот казалось слишком высокой платой за оргазм, – и все же, если бы она предложила, он согласился бы, и будь проклято отвращение.
– Ты хочешь… – Она снова заговорила невнятным гибридным голосом, не мужским и не женским. Ей было трудно складывать и произносить слова без помощи губ. Тем не менее она задала остальную часть вопроса. – Ты хочешь карты?
Он совершенно упустил главное. У нее не было к нему никакого интереса, сексуального или иного. Она была просто посыльным. Мамулян здесь! Вероятно, до него рукой подать. Возможно, шулер наблюдал за вором прямо в этот момент.
Но смятение чувств затмило восторг, который вор должен был испытывать. Вместо триумфа он ощутил, как противоречивые образы атакуют разум: цветок, грудь, темнота; обожженное лицо мужчины, повернувшееся к нему на слишком краткий миг; похоть, страх; одинокая звезда, появляющаяся из-за края облака. Едва думая о том, что говорит, он ответил:
– Да. Мне нужны карты.
Она кивнула, отвернулась от него, прошла мимо дерева, ветви которого все еще качались там, где их коснулся человек, который не был Васильевым, и пересекла площадь. Вор последовал за ней. Можно было забыть лицо посредницы, глядя на грацию ее босых шагов. Похоже, ей все равно, на что наступать. Она ни разу не дрогнула, несмотря на осколки стекла, кирпича и шрапнель под ногами.
Она подвела его к развалинам большого дома на противоположной стороне площади. Изувеченный фасад, некогда внушительный, все еще держался; в нем был даже дверной проем, хотя и без двери. Сквозь него мерцал свет костра. Щебень из внутренних помещений просы`пался через дверной проем и блокировал нижнюю половину, вынуждая женщину и вора пригнуться и вскарабкаться в сам дом. В темноте рукав его пальто за что-то зацепился, и ткань порвалась. Посредница не обернулась, чтобы посмотреть, не ранен ли спутник, хотя вор громко выругался. Она просто вела его через груды кирпичей и упавших балок крыши, а он ковылял следом, чувствуя себя до смешного неуклюжим. При свете костра он мог оценить размеры внутреннего помещения; когда-то это был прекрасный особняк. Однако времени на изучение окрестностей оставалось мало. Женщина уже миновала костер и пробиралась к лестнице. Вор последовал за ней, обливаясь потом. Костер зашипел; он оглянулся и увидел кого-то на дальней стороне, скрывшегося за пламенем. Пока вор смотрел, сидящий у огня подбросил топлива, и созвездие багровых крапинок взлетело к небесам.
Женщина поднималась по лестнице. Он спешил за ней, и его тень, отбрасываемая огнем, казалась огромной на стене. Посредница была на верхней ступеньке лестницы, когда вор одолел лишь половину, а затем проскользнула во второй дверной проем и исчезла. Он последовал за ней так быстро, как мог, и вошел следом.
Свет от костра урывками проникал в комнату, и поначалу вор едва мог что-либо разглядеть.
– Закрой дверь, – попросил кто-то. Вору потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что просьба обращена к нему. Он повернулся и попытался нащупать ручку, обнаружил, что ее нет, и захлопнул дверь на ноющих петлях.
Покончив с этим, вор снова повернулся к тьме, царящей в комнате. Женщина стояла в двух или трех ярдах, обратив к нему вечно смеющееся лицо. Ее улыбка выглядела серым полумесяцем.
– Твое пальто, – сказала она и протянула руки, чтобы помочь его снять. Затем она вышла из поля зрения вора – зато появился объект его долгих поисков.
Поначалу внимание вора привлек не Мамулян, а резной деревянный алтарь, установленный вдоль дальней стены, – готический шедевр, который даже в полумраке сверкал золотом, алым и синим. Военная добыча, подумал вор; так вот, что этот ублюдок делает со своим состоянием. Теперь он устремил взгляд на человека перед триптихом. Одинокий фитиль, погруженный в масло, дымно горел на столе, за которым сидел картежник. На его лице беспокойно плясали яркие блики.
– Итак, пилигрим, – сказал этот человек, – ты нашел меня. Наконец-то.
– Разумеется, это ты нашел меня , – ответил вор; все случилось, как и предсказывал Васильев.
– Я слышал, ты хочешь сыграть пару партий. Это правда?
– Почему бы нет? – Он старался говорить как можно беззаботнее, хотя его сердце отбивало в груди нервную барабанную дробь. Оказавшись в присутствии картежника, он почувствовал себя совершенно неподготовленным. Волосы от пота прилипли ко лбу, на руках осела кирпичная пыль, под ногтями – грязь. «Я наверняка выгляжу, – подумал он с кривой ухмылкой, – как вор, которым и являюсь».
Мамулян же, напротив, был воплощением благопристойности. В его скромной одежде – черный галстук, серый костюм – не было ничего, что указывало бы на спекулянта: он, эта легенда, выглядел словно биржевой маклер. Его лицо, как и наряд, было беспардонно заурядным; черты, туго обтянутые гладкой кожей, казались восковыми в безжалостном свете масляного пламени. На вид ему было лет шестьдесят или около того, щеки слегка впалые, нос крупный, аристократический, лоб широкий и высокий. Линия роста волос отодвинулась к затылку; уцелевшая шевелюра выглядела легкой словно пух и белой. Но в его позе не было ни чахлости, ни утомления. Он выпрямился в кресле, и его проворные руки с любовной фамильярностью развернули веером и собрали колоду карт. Только глаза были такими,
какими их представлял себе вор. Ни у одного биржевого маклера никогда не было такого пронзительного взгляда. Таких ледяных, неумолимых глаз.
– Я надеялся, что ты придешь, пилигрим. Рано или поздно, – сказал Мамулян. По-английски он говорил монотонно.
– Я опоздал? – полушутя спросил вор.
Мамулян положил карты на стол. Похоже, он отнесся к его вопросу вполне серьезно.
– Посмотрим. – Он помедлил, прежде чем продолжить: – Ты, конечно, знаешь, что я играю по очень высоким ставкам.
– Наслышан.
– Если захочешь уйти сейчас, прежде чем мы двинемся дальше, я пойму. – Маленькая речь была произнесена без тени иронии.
– Разве ты не хочешь, чтобы я играл?
Мамулян сжал тонкие сухие губы и нахмурился.
– Напротив, – сказал он, – я очень хочу, чтобы ты играл.
Вор почувствовал намек – или все-таки показалось? – на пафос. Он не понял, была это оговорка или самый изысканный из театральных приемов.
– Но я лишен сочувствия… к тем, кто не платит долги.
– Ты имеешь в виду лейтенанта, – рискнул предположить вор.
Мамулян уставился на него.
– Я не знаю никакого лейтенанта, – проговорил он ровным голосом. – Я знаю только таких же игроков, как я сам. Некоторые из них хороши, большинство – нет. Они все приходят сюда, чтобы испытать свою храбрость, как и ты.
Он снова взял колоду; она двигалась в его руках, словно карты были живыми. Пятьдесят два мотылька трепетали в тошнотворном свете, и каждый помечен слегка иначе, чем предыдущий. Они были почти неприлично красивы: их лоснящиеся лицевые стороны являлись самой безупречной вещью, которую вор видел за последние месяцы.
– Я хочу играть, – сказал он, бросая вызов гипнотическому перемещению карт.
– Тогда садись, пилигрим, – сказал Мамулян, будто этот вопрос никогда не обсуждался.
Женщина почти беззвучно поставила стул позади него. Усевшись, вор встретился взглядом с Мамуляном. Было ли в этих безрадостных глазах что-нибудь, способное причинить ему вред? Нет, ничего. Там было нечего бояться.
Пробормотав слова благодарности за приглашение, вор расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава, готовясь к партии.
Через некоторое время игра началась.

Часть вторая
Приют

Дьявол – отнюдь не худшее, что есть на свете; я предпочел бы иметь дело с ним, нежели с иными людьми. Он держит слово куда охотнее, чем многие мошенники в этом мире. По правде говоря, когда ему причитается плата, он приходит точно в назначенное время; едва пробьет двенадцать, забирает душу и отправляется домой в ад, как подобает дьяволу. Он просто делец, и ведет себя должным образом.
И. Нестрой. Адский страх 

I. Провидение

5

Отсидев шесть лет в Уондсворте, Марти Штраус привык ждать. Он ждал, чтобы умыться и побриться каждое утро; он ждал, чтобы поесть; он ждал, чтобы испражниться; он ждал свободы. Так много ожидания. Конечно, все это было частью наказания, как и беседа, на которую его вызвали в этот унылый день. Но если справляться с ожиданием было легко, с беседами дела обстояли иначе. Он ненавидел оказываться в центре бюрократического внимания: досье на условно-досрочное освобождение, переполненное дисциплинарными отчетами и отчетами о домашних обстоятельствах, а также психиатрическими заключениями; то, как каждые несколько месяцев приходилось стоять голяком перед неучтивым чиновником, который говорил тебе, какая ты мерзкая тварь. Это причиняло такую боль, что он не сомневался, что никогда не исцелится от нее; никогда не забудет жаркие комнаты, полные намеков и разбитых надежд. Они будут сниться ему вечно.
– Входи, Штраус.
Комната не изменилась с тех пор, как он был здесь в последний раз, только воздух стал еще более затхлым. Человек на противоположной стороне стола тоже не изменился. Его звали Сомервейл, и в Уондсворте было немало заключенных, каждую ночь молившихся о его изничтожении. Сегодня он сидел за пластиковым столом не один.
– Садись, Штраус.
Марти взглянул на компаньона Сомервейла. Он не был тюремным служащим. Его костюм слишком элегантен, а ногти слишком ухожены. Постарше среднего возраста, телосложение крепкое, нос слегка искривлен – будто когда-то был сломан, а потом неумело вылечен. Сомервейл его представил:
– Штраус. Это мистер Той…
– Здрасте, – сказал Марти.
Загорелое лицо в ответ повернулось в его сторону: взгляд был откровенно оценивающий.
– Рад познакомиться, – сказал Той.
Его пристальный взгляд скрывал нечто большее, чем простое любопытство, хотя что – подумал Марти – он мог увидеть? Человека, которого время не пощадило: тело, ставшее вялым от переизбытка плохой пищи и недостатка упражнений; неумело подстриженные усы; глаза, остекленевшие от скуки. Марти знал каждую унылую деталь своей внешности. Он больше не стоил второго взгляда. И все же ярко-голубые глаза смотрели на него как зачарованные.
– Я думаю, нам пора перейти к делу, – сказал Той Сомервейлу. Он положил руки на стол ладонями вниз. – Как много вы рассказали мистеру Штраусу?
Мистер Штраус. Такое обращение – почти забытая вежливость.
– Я ему ничего не говорил, – ответил Сомервейл.
– Тогда мы должны начать с самого начала, – сказал Той. Он откинулся на спинку стула, все еще держа руки на столе.
– Как вам будет угодно, – сказал Сомервейл, явно готовясь к продолжительной речи. – Мистер Той… – начал он.
Но продолжить не успел, потому что гость его перебил.
– Вы позволите? – сказал Той. – Возможно, у меня лучше получится изложить ситуацию вкратце.
– Как пожелаете, – сказал Сомервейл. Он шарил в кармане пиджака в поисках сигареты, едва скрывая досаду. Той не обратил на него внимания. Асимметричное лицо продолжало смотреть на Марти.
– Мой работодатель, – начал Той, – человек по имени Джозеф Уайтхед. Я не знаю, знакомо ли вам это имя? – Он не стал дожидаться ответа и продолжил: – Если вы о нем не слышали, то наверняка знакомы с «Корпорацией Уайтхед», которую он основал. Это одна из крупнейших фармацевтических империй в Европе…
Название пробудило в памяти Марти смутные скандальные ассоциации. Но все это казалось мучительно расплывчатым, а времени ломать голову не было – Той не собирался тормозить.
– Хотя мистеру Уайтхеду под семьдесят, он еще контролирует корпорацию. Он сам себя создал, как вы понимаете, и посвятил жизнь своему творению. Однако предпочитает быть менее заметным, чем раньше…
Перед мысленным взором Штрауса внезапно возникла фотография на первой полосе. Человек, заслонившийся рукой от фотовспышки: приватный момент, выхваченный затаившимся папарацци для всеобщего обозрения.
– …Он старается избегать публичности, и после смерти жены его вкус к светской жизни почти иссяк…
Штраус тоже не любил нежеланное внимание, но вспомнил женщину, чья красота поражала даже при нелестном освещении. Возможно, та самая жена, о которой говорил Той.
– …Вместо этого он предпочитает руководить корпорацией из-за кулис, занимаясь в часы досуга социальными вопросами. Среди них – переполненность тюрем и ухудшение работы тюремной системы в целом.
Последнее замечание было, несомненно, адресованной Сомервейлу колкостью, которая безжалостно настигла цель. Чиновник затушил недокуренную сигарету в пепельнице из алюминиевой фольги, бросив на гостя кислый взгляд.
– Когда пришло время нанять нового личного телохранителя, – продолжал Той, – мистер Уайтхед решил искать подходящего кандидата не через обычные агентства, а среди кандидатов на условно-досрочное освобождение.
Он не может иметь в виду меня, подумал Штраус. Идея была соблазнительно хороша и слишком нелепа. И все же, если это не так, почему Той здесь и зачем вся эта болтовня?
– Он ищет человека, чей срок подходит к концу. Того, кто заслуживает, как по его, так и по моей оценке, возможности вернуться в общество, имея в своем распоряжении работу и некоторую самооценку. Ваше дело привлекло мое внимание, Мартин. Я могу называть вас Мартином?
– Обычно это Марти.
– Ладно. Пусть будет Марти. Честно говоря, я не хочу вселять в вас надежду. Мне предстоит побеседовать еще с несколькими кандидатами, помимо вас, и, конечно, в конце дня я могу обнаружить, что ни один не подходит. На данном этапе я просто хочу выяснить, заинтересует ли вас такой вариант, если он будет вам предоставлен.
Марти начал улыбаться. Не снаружи, а внутри, где Сомервейл не мог до него добраться.
– Вы понимаете, о чем я спрашиваю?
– Да. Я понимаю.
– Джо… мистер Уайтхед… нуждается в том, кто полностью посвятит себя его благополучию; кто с готовностью рискнет собственной жизнью, оберегая работодателя. Я, конечно, понимаю, что прошу слишком многого.
Марти нахмурился. Это и впрямь было немало, особенно после того, как в Уондсворте он шесть с половиной лет учился думать только о себе. Той быстро почувствовал колебания претендента.
– Вы обеспокоены, – сказал он.
Марти мягко пожал плечами.
– И да и нет. Я имею в виду, что меня никогда раньше об этом не просили. Я не хочу нести чушь о том, что мне хочется быть убитым из-за кого-то другого, потому что это не так. Я бы соврал, да и то сквозь зубы, если бы заявил подобное.
Той закивал, побуждая Марти продолжать.
– Ну, я все сказал.
– Вы женаты? – спросил Той.
– Разъехались.
– Могу я спросить, не будет ли в ближайшее время бракоразводного процесса?
Марти поморщился. Он терпеть не мог говорить об этом. Это была его рана, он предпочитал перевязывать ее и тосковать в одиночестве. Ни один сокамерник не вытянул из него эту историю, даже во время тех исповедей в три утра, что случались с предыдущим соседом, пока не появился Фивер, который говорил только о жратве и бумажных бабах. Но сейчас он должен что-то сказать. Подробности наверняка припрятаны у них в какой-нибудь папке. Той, скорее всего, знает про Чармейн – как она и с кем – больше, чем он сам.
– Чармейн и я… – Он попытался подобрать слова для клубка чувств, но ничего не вышло, кроме прямого заявления. – Не думаю, что у нас много шансов воссоединиться, если вас это интересует.
Той почувствовал резкость в голосе Марти, Сомервейл тоже. Впервые с тех пор, как Той вышел на арену, чиновник начал проявлять некоторый интерес к происходящему. Он хочет посмотреть, как я разболтаюсь и потеряю эту работу, подумал Марти: он видел предвкушение на лице Сомервейла. Что ж, черт бы его побрал, он не получит такого удовольствия.
– Это не проблема… – ровным голосом продолжил Марти. – А если и проблема, то моя. Я все еще привыкаю к тому, что ее не будет рядом, когда я выйду. Вот и все, на самом деле.
Той теперь улыбался, и улыбка была дружелюбная.
– Правда, Марти, – сказал он, – я не хочу совать нос не в свое дело. Я забочусь лишь о том, чтобы мы полностью поняли ситуацию. Если мистер Уайтхед вас наймет, вам придется жить в поместье с ним, и необходимым условием работы будет невозможность уехать без специального разрешения, полученного от мистера Уайтхеда или от меня. Другими словами, вы не получите неограниченной свободы. Отнюдь нет. Возможно, поместье лучше рассматривать как разновидность открытой тюрьмы. Мне важно знать о любых ваших связях, которые могут соблазнить на легкий побег от всех ограничений.
– Да, понимаю.
– Более того, если по какой-либо причине ваши отношения с мистером Уайтхедом не заладятся, если вы или он почувствуете, что работа вам не подходит, то, боюсь…
– …мне придется вернуться сюда и отсидеть остаток срока.
– Да.
Наступила неловкая пауза, во время которой Той тихо вздохнул. Ему потребовалось мгновение, чтобы восстановить равновесие, затем он двинулся в другом направлении.
– Я хотел бы задать еще несколько вопросов. Вы ведь занимались боксом, верно?
– Немного. Это было давно…
На лице Тоя отразилось разочарование.
– Вы его бросили?
– Да, – ответил Марти. – Какое-то время я продолжал силовые тренировки.
– У вас есть какие-нибудь навыки самообороны? Дзюдо? Карате?
Марти подумывал солгать, но какой от этого прок? Все, что Тою нужно было сделать, это проконсультироваться с вертухаями в Уондсворте.
– Нет, – сказал он.
– Жаль.
У Марти все сжалось внутри.
– Но я здоров, – сказал он. – И силен. Могу научиться. – Он почувствовал, как в голосе откуда-то появилась непрошеная дрожь.
– Боюсь, нам не нужен ученик, – заметил Сомервейл, едва сдерживая ликование.
Марти наклонился вперед через стол, пытаясь отстраниться от присутствия похожего на пиявку Сомервейла.
– Я справлюсь с этой работой, мистер Той, – настаивал он. – Я знаю, что справлюсь. Просто дайте мне шанс…
Дрожь нарастала; кишки кувыркались. Лучше сейчас притормозить, пока он не сказал или не сделал что-то, о чем потом пожалеет. Но слова и чувства не желали сбавлять темп.
– Дайте мне возможность доказать, что я могу это сделать. Я немного прошу, не так ли? И если я облажаюсь, это будет моя вина, верно? Шанс – все, что мне нужно.
Той посмотрел на него с выражением, похожим на сочувствие. Неужели это конец? Может, он уже принял решение – один неверный ответ, и все пошло прахом, – или он мысленно упаковал свой портфель и вернул папку «Штраус, М.» в липкие руки Сомервейла, чтобы ее снова засунули между двумя забытыми заключенными?
Марти прикусил язык и откинулся на спинку неудобного стула, уставившись на свои дрожащие руки. Было невыносимо смотреть на лицо Тоя – элегантное, со следами былых драк – после того, как он раскрыл свою душу нараспашку. Той все прочитает в его взгляде, о да, всю боль и желание, и он не сможет этого вынести.
– На вашем суде… – начал Той.
Ну что еще? Зачем он длит эту муку? Все, чего хотел Марти, – вернуться в камеру, где Фивер будет сидеть на койке и играть со своими куклами, где можно спрятаться, погрузившись в знакомое оцепенение. Но Той еще не закончил; ему требовалась правда, только правда и ничего, кроме правды.
– На суде вы заявили, что главным мотивом вашего участия в ограблении было погашение значительных игорных долгов. Я прав?
Марти перевел взгляд с рук на ботинки. Шнурки развязались, и хотя они были достаточно длинными, чтобы завязать двойным узлом, у него никогда не хватало терпения работать со сложными узлами. Он предпочитал обычный бантик. Если нужно развязать такой узел, достаточно потянуть за веревочку и – фокус-покус! – он исчезает.
– Это верно? – снова спросил Той.
– Да, верно, – сказал ему Марти. Он зашел так далеко, почему бы не закончить историю? – Нас было четверо. С двумя пушками. Мы попытались захватить фургон для перевозки ценностей. Все вышло из-под контроля. – Он оторвал взгляд от ботинок; Той внимательно наблюдал за ним. – Водитель получил пулю в живот. Он умер позже. Все это есть в материалах дела, не так ли? – Той кивнул. – А насчет фургона? Это тоже есть в деле? – Той не ответил. – Он был пуст, – продолжил Марти. – Мы ошибались с самого начала. Эта чертова штуковина была пуста!
– А долги?
– Что?
– Ваши долги перед Макнамарой. Они все еще выдающиеся?
Этот человек начинал действовать Марти на нервы. Какое Тою дело, если он задолжал несколько тысяч? Просто изображает сочувствие, позволяющее закончить беседу с достоинством.
– Отвечай мистеру Тою, Штраус, – сказал Сомервейл.
– А вам какое дело?
– Интересно, – честно признался Той.
– Ясно.
На хрен его интерес, подумал Марти, пусть он им подавится. Пора заканчивать с этой исповедью.
– Теперь я могу идти? – сказал он.
И поднял голову. Но посмотрел не на Тоя, а на Сомервейла, который ухмылялся сквозь сигаретный дым, вполне удовлетворенный тем, что беседа закончилась катастрофой.
– Думаю, да, Штраус, – сказал он. – Если у мистера Тоя больше нет вопросов.
– Нет, – сказал Той мертвым голосом. – Я вполне удовлетворен.
Марти встал, по-прежнему избегая встречаться взглядом с Тоем. Маленькая комната была полна отвратительных звуков. Скрип ножек стула по полу, хриплый сомервейловский кашель курильщика. Той спрятал свои заметки. Все было кончено.
Сомервейл сказал:
– Можешь идти.
– Мне было приятно познакомиться с вами, мистер Штраус, – сказал Той в спину Марти, когда тот подошел к двери, и Марти, не задумываясь, обернулся, чтобы увидеть, как тот улыбается ему и протягивает руку для рукопожатия. Мне было приятно познакомиться с вами, мистер Штраус .
Марти кивнул и пожал ему руку.
– Спасибо, что уделили мне время, – сказал Той.
Марти закрыл за собой дверь и вернулся в камеру в сопровождении Пристли, надзирателя. Они ничего друг другу не сказали.
Марти наблюдал, как птицы пикируют на крышу здания, садясь на перила и выклянчивая лакомства. Они появлялись и исчезали, когда им было удобно, находили ниши для гнезда, принимали свою независимость как должное. Он им ни в чем не завидовал. А если и завидовал, момент признаваться в этом был неподходящий.

6

Прошло тринадцать дней, но никаких известий от Тоя или Сомервейла не было. Не то чтобы Марти их ждал. Он упустил свой второй шанс, почти сам срежессировал последние минуты, отказавшись говорить о Макнамаре. Тем самым он надеялся пресечь любые ложные надежды. Не преуспел. Как он ни старался забыть разговор с Тоем, ничего не получалось. Эта встреча вывела его из равновесия, расшатанные нервы были в той же степени мучительны, как и причина случившегося. Он думал, что уже освоил искусство безразличия тем же образом, каким дети познают, что кипяток обжигает: посредством болезненного опыта.
В таковом не было недостатка. Первые двенадцать месяцев заключения он боролся против всего и всех, с кем сталкивался. В тот год он не завоевал ни друзей, ни хоть какой-нибудь благосклонности системы; все, чем обзавелся, – синяки и сроки в карцере. На второй год, осознав поражение, он ушел со своей личной войной в подполье; занялся силовыми тренировками и боксом, сосредоточился на создании и поддержании тела, которое послужит, когда придет время возмездия. Но в середине третьего года вмешалось одиночество: боль, которую не могло скрыть самоистязание (мышцы, доведенные до болевого порога и выше, день за днем). В тот год он заключил перемирие с самим собой и с тюрьмой. Это был нелегкий мир, но с тех пор все стало налаживаться. Он даже начал чувствовать себя как дома в гулких коридорах, камере и сжимающемся анклаве своей головы, где самые приятные переживания были теперь далеким воспоминанием.
Четвертый год принес новые ужасы. В тот год ему исполнилось двадцать девять лет; на горизонте маячил тридцатник, и он хорошо помнил, как его молодое «я», которому предстояло много времени потратить впустую, отвергало мужчин его возраста как безнадежных неудачников. Это было болезненное осознание, и старая клаустрофобия (он оказался в ловушке, но не за решеткой, а внутри собственной жизни) вернулась с большей силой, чем когда-либо, а вместе с ней – новое безрассудство. В тот год у него появились татуировки: алая и синяя молнии на левом предплечье и «США» – на правом. Незадолго до Рождества Чармейн написала ему, что лучше было бы развестись, но он не придал этому значения. Какой в этом прок? Безразличие – лучшее лекарство. Стоит признать поражение, и жизнь превращается в пуховую перину. В свете этой мудрости пятый год был сущим пустяком. У него имелся доступ к наркоте и влияние, которое приходит с тюремным опытом; у него было все, что угодно, кроме свободы, и ее он мог подождать.
А потом появился Той, и как бы Марти ни старался забыть имя этого человека, он поймал себя на том, что снова и снова прокручивает в голове получасовую беседу, изучая каждый обмен репликами в мельчайших деталях, будто искал крупицу пророчества. Конечно, это бесполезное упражнение, но оно не остановило репетиции, и процесс стал по-своему утешительным. Он никому не сказал, даже Фиверу. Это была его тайна: комната, Той, поражение Сомервейла.
На второе воскресенье после встречи с Тоем Чармейн пришла его навестить. Разговор проходил традиционно по-дурацки: как трансатлантический телефонный звонок с секундной задержкой между вопросом и ответом. Гул прочих бесед в помещении им не мешал: нельзя испортить то, что уже испорчено. Теперь от этого никуда не денешься. Он давно прекратил попытки спасти гибнущие отношения. После дежурных расспросов о здоровье родственников и друзей оставалось наблюдать за распадом в мельчайших подробностях.
Он писал ей в первых письмах: «Ты прекрасна, Чармейн. Я думаю о тебе по ночам, ты мне все время снишься».
Но потом ее внешность, казалось, потеряла свою остроту – так или иначе, Марти перестал мечтать о ее лице и теле под собой, – и хотя продолжал притворяться в письмах некоторое время, его любовные сентенции начали звучать фальшиво, и он перестал писать о таких интимных вещах. Сказать ей, что он думает о ее лице, было как-то по-детски; что она могла вообразить себе, кроме того, как он потеет в темноте и играет сам с собой, словно двенадцатилетний пацан? Он такого не хотел.
Может, если вдуматься, это было ошибкой. Возможно, их брак начал разрушаться именно тогда, когда он почувствовал себя нелепо и перестал писать любовные письма. Но разве она тоже не изменилась? Даже сейчас ее глаза смотрели на него с неприкрытым подозрением.
– Флинн передает тебе привет.
– О, хорошо. Ты с ним видишься, да?
– Время от времени.
– Как у него дела?
Чармейн предпочитала смотреть на часы, а не на него, чему он был рад. Это дало возможность изучить ее, не чувствуя себя навязчивым. Когда ее лицо переставало напрягаться, Марти по-прежнему находил ее привлекательной. И все-таки сейчас он, как ему казалось, полностью контролировал свою реакцию на нее. Он мог смотреть на нее – на прозрачные мочки ушей, изгиб шеи – и обозревать совершенно бесстрастно. По крайней мере, этому его научила тюрьма: не желать того, чего не можешь иметь.
– О, с ним все в порядке, – ответила она.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться: о ком она говорит? Ах да, Флинн. Жил-был человек, который никогда не марал рук. Флинн-мудрец, Флинн-проныра.
– Он шлет свои наилучшие пожелания, – сказала она.
– Ты уже сказала, – напомнил он.
Еще одна пауза; с каждым ее приходом разговор становился все более мучительным. Не столько для него, сколько для нее. Казалось, она переживает травму всякий раз, когда выплевывает хоть слово.
– Я снова ходила к адвокатам.
– О, да.
– По-видимому, все идет своим чередом. Они сказали, что бумаги будут готовы в следующем месяце.
– Что мне делать, просто подписать их?
– Ну… он сказал, что нам нужно поговорить о доме и обо всем, что у нас есть.
– Забирай себе.
– Но ведь он наш, не так ли? Я имею в виду, что он принадлежит нам обоим. А когда ты выйдешь, тебе понадобится жилье, мебель и все остальное.
– Ты хочешь продать дом?
Еще одна жалкая пауза, будто Чармейн балансировала на грани того, чтобы сказать что-то гораздо более важное, чем банальности, которые наверняка прозвучат.
– Извини, Марти, – сказала она.
– За что?
Она встряхнула головой. Ее волосы переливались на свету.
– Не знаю, – ответила она.
– Это не твоя вина. Во всем этом нет твоей вины.
– Я просто не могу…
Она замолчала и уставилась на него, внезапно оживившись от сильного испуга – это ведь испуг, верно? – в большей степени, чем за десяток прежних встреч, на протяжении которых они с трудом выдавливали из себя избитые истины, сидя в какой-нибудь холодной комнате. Ее глаза заблестели от подступивших слез.
– Что такое?
Она пристально смотрела на него, готовая разрыдаться.
– Чар… что случилось?
– Все кончено, Марти, – сказала она, будто до нее впервые дошло, кончено, финита, прощай.
Он кивнул:
– Да.
– Я не хочу, чтобы ты… – Она осеклась, помолчала, затем попробовала опять. – Не вини меня.
– Я тебя не виню. Я тебя никогда не винил. Господи, ты же была рядом со мной, верно? Все это время. Мне мучительно видеть тебя здесь, ты знаешь. Но ты пришла; когда я нуждался в тебе, ты меня не бросила.
– Я думала, все наладится, – сказала она, продолжая говорить так, словно он не произнес ни слова. – Я правда так думала. Я думала, ты скоро выйдешь – и, может, у нас все получится. У нас оставался дом и все такое. Но последнюю пару лет все начало разваливаться.
Он видел, как она страдает, и думал: «Я никогда не смогу забыть этого, потому что сам виноват, и я – самое жалкое дерьмо на Земле, потому что посмотрите, что я натворил». В самом начале, конечно, были слезы, и письма от нее, полные боли и полузабытых обвинений, но это мучительное горе, которое она выказывала сейчас, намного глубже. Прежде всего, оно исходило не от двадцатидвухлетней девушки, но от взрослой женщины; и ему было стыдно думать, что он виноват в этом, – а ведь, казалось, этап пройденный.
Чармейн высморкалась в салфетку, которую вытащила из пачки.
– Какой бардак, – сказала она.
– Да.
– Я просто хочу с этим разобраться.
Она бросила беглый взгляд на часы, слишком быстрый, чтобы засечь время, и встала.
– Я лучше пойду, Марти.
– На встречу опаздываешь?
– Нет… – ответила она, и это была явная ложь, которую она даже не пыталась скрыть, – может, схожу за покупками. Мне от этого всегда становится лучше. Ты же меня знаешь.
Нет, подумал он. Я тебя не знаю. Вероятно, когда-то и знал, но не уверен в этом, и то была другая ты, и, Боже, я скучаю по ней. Он запретил себе продолжать эти мысли. С ней нельзя так расставаться; он знал это по прошлым встречам. Весь фокус – быть холодным и закончить на формальной ноте, чтобы он мог вернуться в камеру и забыть ее до следующего раза.
– Я хотела, чтобы ты понял, – сказала она. – Но, кажется, не очень хорошо объяснила. Как все ужасно запуталось.
Чармейн не попрощалась: у нее на глазах снова выступили слезы, и Марти не сомневался, что она испугалась, заслышав речи адвокатов, что передумает в последний момент – из-за слабости, любви или того и другого разом, – а потому надо уйти не оборачиваясь, чтобы не допустить такого развития событий.
Он вернулся в камеру, побежденный. Фивер спал. Сокамерник слюной прилепил себе на лоб обрывок журнальной страницы с изображением вульвы – такая у него была излюбленная привычка. Она зияла, словно третий глаз над его закрытыми веками, все таращилась и таращилась без надежды на сон.

7

– Штраус?
Пристли стоял у открытой двери и смотрел в камеру. Рядом с ним на стене какой-то остряк нацарапал: «Хочется вставить? Пни дверь, появится щель». Шутка была знакомая – Марти видел такой же прикол или нечто похожее на стенах других камер, – но теперь, глядя на толстое лицо Пристли, подумал, что подразумеваемая связь врага и женского полового органа и впрямь непристойна.
– Штраус?
– Да, сэр.
– Тебя хочет видеть мистер Сомервейл. Примерно в три пятнадцать. Я приду тебя забрать. Будь готов к десяти минутам четвертого.
– Да, сэр.
Пристли повернулся, чтобы уйти.
– Не могли бы вы сказать мне, в чем дело, сэр?
– Откуда мне знать, мать твою!

Сомервейл ждал в комнате для допросов в три пятнадцать. Папка Марти лежала перед ним на столе, и веревочки на ней были завязаны узлом. Рядом лежал темно-желтый конверт без пометок. Сам Сомервейл стоял у окна с укрепленным стеклом и курил.
– Заходи, – сказал он. Сесть не предложил и от окна не отвернулся.
Марти закрыл за собой дверь и стал ждать. Сомервейл шумно выпустил дым через ноздри.
– Ну и что, Штраус? – сказал он.
– Прошу прощения, сэр?
– Я спросил: ну и что? Включи воображение.
Марти окончательно растерялся и спросил себя, кто из них в большем замешательстве: он или Сомервейл. Через некоторое время тот сказал:
– Моя жена умерла.
Марти не знал, что ему положено сказать. Как бы там ни было, Сомервейл не дал ему времени сформулировать ответ. За первыми тремя словами последовали еще три:
– Тебя выпускают, Штраус!
Он поместил голые факты рядом, словно они взаимосвязаны; будто весь мир в сговоре против него.
– Я поеду с мистером Тоем? – спросил Марти.
– Он и комиссия считают тебя подходящей кандидатурой для работы в поместье Уайтхеда, – сказал Сомервейл. – Подумать только. – Он издал низкий горловой звук, который мог быть смехом. – Разумеется, ты будешь находиться под пристальным наблюдением. Не моим, а того, кто займет мое место. И если хоть раз переступишь черту…
– Я понимаю.
– Хотелось бы верить. – Сомервейл затянулся, по-прежнему не оборачиваясь. – Интересно, соображаешь ли ты, какую свободу выбрал…
Такие речи, решил Марти, не испортят нарастающую эйфорию. Сомервейл потерпел поражение, пусть себе болтает.
– Джозеф Уайтхед, возможно, один из самых богатых людей в Европе, но он также один из самых эксцентричных, как я слышал. Одному Богу известно, во что ты ввязываешься, но, поверь мне, здешняя жизнь может показаться тебе куда приятнее.
Слова Сомервейла растаяли в воздухе, его зерна упали на сухую почву. То ли от опустошенности, то ли от осознания, что его не слушают, чиновник прекратил уничижительный монолог, едва начав, и отвернулся от окна, чтобы поскорее разобраться с неприятным делом. Марти был потрясен, увидев перемену в этом человеке. За несколько недель, прошедших с их последней встречи, Сомервейл постарел на годы: он выглядел так, словно пережил это время на сигаретах и горе. Его кожа напоминала черствый хлеб.
– Мистер Той заберет тебя от ворот в следующую пятницу днем. Это тринадцатое февраля. Ты суеверен?
– Нет.
Сомервейл протянул Марти конверт.
– Внутри все подробности. Через пару дней будет медосмотр, и кто-нибудь появится, чтобы решить вопрос о твоем положении с комиссией по условно-досрочному освобождению. Правила нарушаются ради тебя, Штраус. Бог знает почему. Только в твоем крыле есть дюжина более достойных кандидатов.
Марти вскрыл конверт, быстро просмотрел плотно отпечатанные страницы и положил их в карман.
– Мы больше не увидимся, – говорил Сомервейл, – и я уверен, что ты благодарен мне за это.
Марти не позволил себе и намека на ответ. Его притворное безразличие, казалось, воспламенило в усталом теле Сомервейла тайные запасы неиспользованной ненависти. Обнажив плохие зубы, чиновник сказал:
– На твоем месте, Штраус, я благодарил бы Бога. Благодарил от всего сердца.
– За что… сэр?
– Впрочем, в твоем сердце маловато места для Бога, не так ли?
В этих словах в равной мере звучали боль и презрение. Марти не мог не думать о Сомервейле, одиноком в двуспальной кровати; о муже без жены и без веры в то, что он увидит ее снова; не способном на слезы. И тут же в голову пришла другая мысль: каменное сердце Сомервейла, разбитое одним страшным ударом, не так сильно отличается от его собственного. Они оба – суровые мужчины, оба отгородились от мира, а внутри погрузились в личные войны. Оба кончили тем, что оружие, которое выковали для победы над врагом, обернулось против них. Отвратительное осознание. И если бы Марти не был столь обрадован известием об освобождении, он, вероятно, не осмелился бы так думать. Но так оно и было. Они с Сомервейлом, словно две ящерицы, лежащие в одной вонючей грязной луже, вдруг стали похожи как близнецы.
– О чем ты думаешь, Штраус? – спросил Сомервейл.
Марти пожал плечами.
– Ни о чем, – ответил он.
– Лжец, – сказал чиновник.
Взяв папку, он вышел из комнаты для допросов, оставив дверь открытой.
На следующий день Марти позвонил Чармейн и рассказал ей о случившемся. Она казалась довольной, и это было приятно. Когда он отошел от телефона, его трясло, но он чувствовал себя хорошо.
Последние несколько дней в Уондсворте он будто смотрел на все чужими глазами. Привычные детали тюремной жизни – непринужденная жестокость, бесконечные насмешки, построенные на власти и сексе игры – казались новыми, как шесть лет назад.
Конечно, эти годы потрачены зря. Ничто не могло ни вернуть их назад, ни наполнить полезным опытом. Эта мысль угнетала Марти. У него было так мало вещей, с которыми можно выйти в мир. Две татуировки; тело, знавшее лучшие дни; воспоминания о гневе и отчаянии. В новом странствии ему предстояло путешествовать налегке.

8

В ночь перед отъездом из Уондсворта ему приснился сон. Его ночная жизнь за все годы тюремного заключения была не тем, чем можно похвастаться. Влажные сны о Чармейн вскоре прекратились, как и более экзотические полеты фантазии, словно подсознание, сочувствуя заключенному, не желало дразнить его мечтами о свободе. Время от времени он просыпался среди ночи, испытывая головокружение от блаженства, но чаще сны были такими же бессмысленными и повторяющимися, как жизнь наяву. Однако это был совсем другой случай.
Ему снился какой-то собор, незаконченный – вероятно, в силу невозможности закончить подобный шедевр из башен, шпилей и аркбутанов – и слишком огромный для физического мира с его непреклонной гравитацией, однако в пространстве воображения поразительно реальный. Марти шел к нему во тьме ночи, гравий хрустел под ногами, в воздухе пахло жимолостью, а изнутри собора доносилось пение. Восторженные голоса – хор мальчиков, подумал он – звучали то выше, то ниже, не произнося ни слова. В шелковистой темноте вокруг не было видно ни одного человека – ни одного туриста, который бы глазел на это чудо. Только он и голоса.
А затем Марти каким-то чудом взлетел.
Он был легок, и ветер нес его, и он поднимался вдоль крутой стены собора с захватывающей дух скоростью. Он летел, казалось, не подобно птице, а, как ни парадоксально, словно некая воздушная рыба. Как дельфин – да, несомненно! Его руки иногда прижимались к бокам, а иногда вспахивали кристально чистый воздух на подъеме; он гладким обнаженным существом скользил по шиферу и петлял между шпилями. Кончики его пальцев стирали росу на каменной кладке и стряхивали капли дождя с водосточных труб. Если ему когда-нибудь и снилось что-то столь приятное, он не мог этого вспомнить. Сила его радости была почти чрезмерной, и это заставило проснуться.
Он пришел в себя, широко раскрыв глаза, в противоестественной жаре камеры, где на нижней койке мастурбировал Фивер. Койка ритмично раскачивалась, скорость нарастала, и Фивер кончил со сдавленным стоном. Марти попытался отгородиться от реальности и сосредоточиться на том, чтобы снова увидеть сон. Он опять закрыл глаза, желая, чтобы образ вернулся, говоря темноте давай, ну давай же . На один сокрушительный миг сон вернулся: только на этот раз Марти испытал не триумф, а ужас, потому что падал камнем с неба, с высоты ста миль, а собор несся к нему, и ветер затачивал шпили к его приходу.
Он встряхнулся и проснулся, отменив падение до того, как оно могло завершиться, и пролежал остаток ночи, уставившись в потолок, пока жалкие сумерки не пролились через окно, чтобы объявить о наступлении дня.

9

Небо не сподобилось на роскошный прием в честь его освобождения. Это была заурядная пятница, и на Тринити-роуд все происходило как обычно.
Той ждал в приемном крыле, куда доставили Марти. Ему предстояло долго ждать, пока тюремные служащие выполнят дюжину бюрократических ритуалов: проверят и вернут вещи, подпишут и заверят бумаги об освобождении. Потребовался почти час формальностей, прежде чем отперли двери, и их обоих выпустили на свежий воздух.
Лишь пожав ему руку в знак приветствия, Той повел Марти через тюремный двор туда, где был припаркован темно-красный «Даймлер». За рулем кто-то сидел.
– Пойдем, Марти, – сказал Той, открывая дверь, – слишком холодно, чтобы задерживаться.
Было и впрямь холодно, дул свирепый ветер. Но холод не мог заморозить радость Марти. Господи, он свободный человек; возможно, свободный в строго определенных рамках, но для начала сойдет. По крайней мере, он оставил позади все тюремные атрибуты: ведро в углу камеры, ключи, цифры. Теперь он должен показать себя достойным того выбора и возможностей, которые ведут прочь отсюда.
Той успел спрятаться на заднем сиденье машины.
– Марти, – снова позвал он, поманив рукой в замшевой перчатке. – Нам надо поторопиться, а то застрянем на выезде из города.
– Да. Я уже иду…
Марти сел в машину. В салоне витали ароматы роскоши: лак, затхлый сигарный дым, кожа.
– Мне положить чемодан в багажник? – спросил Марти.
Мужчина за рулем повернулся и окинул его взглядом с головы до ног, но не удостоил приветливой улыбки. Это был уроженец Вест-Индии, одетый не в шоферскую ливрею, а в потрепанную кожаную куртку пилота.
– Сзади места достаточно.
– Лютер, – сказал Той, – это Марти.
– Положи чемодан на переднее сиденье, – ответил водитель; наклонился и открыл переднюю пассажирскую дверь. Марти вылез из машины, положил чемодан и пластиковый пакет с вещами на переднее сиденье рядом с кипой газет и потрепанным номером «Плейбоя», затем сел назад, к Тою, и захлопнул дверь.
– Не надо хлопать, – буркнул Лютер, но Марти едва расслышал его слова. Не так много зэков забирают от ворот Уондсворта на «Даймлере», думал он: может, на этот раз я приземлился на ноги.
Машина с урчанием отъехала от ворот и свернула налево, на Тринити-роуд.
– Лютер работает в поместье уже два года, – сообщил Той.
– Три, – поправил его водитель.
– В самом деле? – ответил Той. – Ну, значит, три. Он возит меня повсюду, а также ездит с мистером Уайтхедом в Лондон.
– Нет, теперь уже нет.
Марти поймал взгляд водителя в зеркале.
– И давно ты угодил в это дерьмище? – спросил Лютер без лишних церемоний.
– Достаточно давно, – ответил Марти.
Он не собирался ничего скрывать, в этом не было смысла. Но ждал следующего неизбежного вопроса: за что тебя посадили? Однако этого не произошло. Лютер снова сосредоточился на дороге, явно удовлетворенный услышанным. Марти был рад прекратить этот разговор. Все, чего он хотел, – смотреть, как мимо проплывает дивный новый мир, и впитывать его весь целиком. Люди, витрины магазинов, рекламные объявления – он жаждал подробностей, какими бы тривиальными они ни были. Он не сводил глаз с окна. Там было так много интересного, и все же у него сложилось отчетливое впечатление, что все это искусственное, будто люди на улице и в других автомобилях – актеры, подобранные по типажу, и все безукоризненно играют свои роли. Его разум, изо всех сил пытающийся приспособиться к хаосу информации – со всех сторон новая перспектива, на каждом углу марширует новый парад, – просто отвергал их реальность. Все срежиссировано, твердил ему мозг, все – выдумка. Потому что эти люди вели себя так, будто жили без него, будто мир продолжался, пока он сидел взаперти, и какая-то детская часть его – та, которая, зажмурившись, считает себя невидимой, – не могла представить себе, что чья-то жизнь идет своим чередом, хотя он ее не видит.
Здравый смысл подсказывал обратное. Что бы ни подозревали его сбитые с толку чувства, мир повзрослел и, вероятно, сильнее устал с тех пор, как они виделись в последний раз. Придется возобновить знакомство: узнать, как изменилась его природа; снова изучить этикет, поводы для раздражения и потенциал для удовольствия.
Они пересекли реку по Уондсвортскому мосту и проехали через Эрлс-Корт и Шепердс-Буш на Вестуэй. Была середина пятничного дня, движение интенсивное: люди спешили домой на выходные. Он пристально вглядывался в лица водителей машин, которые они обгоняли, угадывая род занятий или пытаясь поймать взгляды женщин.
Миля за милей странность, которую он ощущал вначале, стала исчезать, и к тому времени, когда они достигли М40, он подустал от этого зрелища. Той задремал в углу заднего сиденья, сложив руки на коленях. Лютер был занят, прокладывая зигзаги по шоссе.
Одно событие остановило их движение: в двадцати милях от Оксфорда впереди на дороге вспыхнули синие огни, и звук сирены, несущийся к ним сзади, возвестил о несчастном случае. Автопроцессия замедлила ход, словно вереница скорбящих, которые остановились, чтобы заглянуть в гроб.
Какую-то машину занесло на ведущей на восток полосе автострады, она пересекла разделительную полосу и лоб в лоб столкнулась с микроавтобусом, ехавшим в противоположном направлении. Все дороги, ведущие на запад, были перекрыты либо обломками, либо полицейскими машинами, автомобилистам приходилось объезжать аварию по обочине.
– Что случилось, тебе видно? – спросил Лютер, чье внимание было поглощено движением мимо регулировщика, не позволяя взглянуть самому. Марти описал сцену, как мог.
Посреди хаоса, загипнотизированный шоком, стоял мужчина, по лицу которого текла кровь, словно кто-то разбил ему о голову яйцо с кровавым желтком. Позади него группа – полицейские и спасенные пассажиры – собралась вокруг смятой в гармошку передней части автомобиля, чтобы поговорить с человеком, оказавшимся в ловушке на водительском сиденье. Тот обмяк и не шевелился. Когда они тащились мимо, одна из утешительниц, в пальто, пропитанном то ли ее собственной кровью, то ли кровью водителя, отвернулась от машины и начала аплодировать. По крайней мере, так Марти истолковал хлопанье ее ладоней: аплодисменты. Будто она страдала от той же иллюзии, которую он недавно испытал, – что все это тщательная, но отдающая дурным вкусом иллюзия, – и в любой момент все могло получить желанный конец. Ему хотелось высунуться из окна машины и сказать ей, что она ошибается, это реальный мир – с длинноногими женщинами, кристально чистым небом и так далее. Но ведь она узнает об этом завтра, не так ли? Тогда у нее будет достаточно времени для скорби. А сейчас она хлопала и продолжала хлопать, когда место аварии скрылось позади них.

II. Лис

10

«Приют», как знал Уайтхед, было предательским словом. С одной стороны, оно означало убежище, пристанище, безопасность. С другой, его значение искажалось само по себе: «приют» стал означать сумасшедший дом, дыру, в которой хоронили себя сломленные умы. Это был, напомнил он себе, семантический фокус, не более. Почему же тогда эта двусмысленность часто мелькала у него в голове?
Он сидел в слишком удобном кресле у окна, где провел уже несколько вечеров, наблюдая, как ночь крадется по лужайке, и думал, не придавая особого значения своим размышлениям, о том, как одно становится другим; о том, как трудно за что-то держаться. Жизнь – дело непредсказуемое. Уайтхед усвоил этот урок много лет назад, с подачи мастера, и никогда не забывал. Вознаградят тебя за добрые дела или сдерут шкуру заживо – вопрос случая. Нет смысла цепляться за какую-то систему чисел или божеств: все они в конце концов рассыпались. Удача благоволила тому, кто готов рискнуть всем ради одного броска.
Он так делал. Не один раз, а множество, в начале карьеры, когда закладывал основы своей империи. И благодаря тому необыкновенному шестому чувству, которым обладал, способности предугадывать бросок костей, риск почти всегда окупался. У других корпораций были свои виртуозы: компьютеры, которые рассчитывали шансы до десятого знака после запятой; советники, которые держали ухо востро на фондовых рынках Токио, Лондона и Нью-Йорка. Но всех их затмевал инстинкт Уайтхеда. Когда дело доходило до осознания мига, ощущения столкновения момента и возможностей, превращающих хорошее решение в великое, банальное поглощение – в переворот, никто не мог превзойти старину Уайтхеда, и все умные молодые люди в залах заседаний совета директоров корпорации знали это. Прежде чем приступить к значительному расширению или подписать контракт, требовалось обратиться за советом к оракулу Джо.
Он догадывался, что его власть, остававшаяся абсолютной, вызывала негодование в некоторых кругах. Несомненно, были и те, кто считал, что ему следует отказаться от своей власти, предоставить университетским знатокам и их компьютерам заниматься бизнесом. Но Уайтхед завоевал эти навыки и уникальные способности к предвидению с некоторым риском; глупо позволять им лежать без дела, когда можно подержаться за штурвал хотя бы мизинцем. Кроме того, у старика был аргумент, с которым младотурки  ничего не могли поделать: его методы работали. Он так и не получил должного образования; его жизнь до обретения славы была похожа – к большому разочарованию журналистов – на чистый лист, но он создал «Корпорацию Уайтхед» из ничего. Ее судьба, к добру или худу, по-прежнему была предметом его пылких устремлений.
Однако сегодня вечером не было места для пыла, пока Уайтхед сидел в этом кресле (кресле, где можно умереть, иногда думал он) у окна. Сегодня вечером его занимало только беспокойство: стариковские жалобы.
Как же он ненавидел старость! Невыносимо, когда твои возможности так ограничены. Не то чтобы он был немощен, просто дюжина мелких недугов мешали ему чувствовать себя комфортно, так что редкий день проходил без повода для раздражения – то язвы во рту, то яростно зудящая опрелость между ягодицами, – которое фиксировало его внимание на теле, когда инстинкт самосохранения призывал куда-то еще. Проклятие возраста, решил Уайтхед, – рассеянность, а он не мог позволить себе роскошь небрежного мышления. Опасно думать о зуде и язвах. Стоит отвлечься, и кто-нибудь вцепится в горло. Вот о чем предупреждало беспокойство: «Не теряй бдительности ни на минуту, не думай, что ты в безопасности, потому что у меня есть новость, старина: худшее впереди».
Той постучал один раз, прежде чем войти в кабинет.
– Билл…
Уайтхед на мгновение забыл о лужайке и наступающей темноте, когда повернулся к своему другу.
– …ты сюда добрался.
– Конечно, мы приехали, Джо. Мы опоздали?
– Нет-нет. Никаких проблем?
– Всё в порядке.
– Хорошо.
– Штраус внизу.
В сгущающихся сумерках Уайтхед подошел к столу и плеснул себе в стакан водки. До сих пор он воздерживался от выпивки, но благополучное прибытие Тоя можно и отпраздновать.
– Тебе налить?
Это был ритуальный вопрос с ритуальным ответом:
– Нет, спасибо.
– Значит, возвращаешься в город?
– Когда ты увидишь Штрауса.
– Для представлений уже слишком поздно. Почему бы тебе не остаться, Билл? Назад поедешь завтра утром, когда рассветет.
– У меня есть дело, – сказал Той, позволив себе самую нежную улыбку на последнем слове. Это был еще один ритуал, один из многих между двумя мужчинами. О делах Тоя в Лондоне, которые, как знал старик, не имели никакого отношения к корпорации, нельзя было спрашивать – так повелось.
– И каково твое впечатление?
– О Штраусе? Все, как я и подумал на собеседовании. Думаю, он подойдет. А если нет, там, откуда он пришел, их еще много.
– Мне нужен кто-то, кого не так легко напугать. Все может обернуться очень неприятным образом.
Той неопределенно хмыкнул и понадеялся, что дальше разговор не пойдет. Он устал после целого дня ожидания и путешествия, ему не терпелось дождаться вечера; сейчас было не время снова обсуждать дела.
Уайтхед поставил пустой стакан на поднос и вернулся к окну. В комнате довольно быстро темнело, и, когда старик встал спиной к Тою, тень сплавила его очертания в нечто монолитное. После тридцати лет службы у Уайтхеда – трех десятилетий, в течение которых они ни разу
не поссорились, – Той по-прежнему испытывал благоговейный трепет перед этим человеком, как перед владыкой, обладающим властью над его жизнью и смертью. Он все еще делал паузу, чтобы обрести равновесие, прежде чем войти к Уайтхеду; помнил, как заикался, когда они встречались время от времени. Как ему казалось, это закономерная реакция. Этот человек был силой во плоти: в нем сосредоточилось больше силы, чем та, на какую Той мог бы надеяться или которую мог бы желать, и она с обманчивой легкостью покоилась на могучих плечах Джо Уайтхеда. За все годы их совместной работы, будь то на совещании или в зале заседаний, он ни разу не видел, чтобы Уайтхед делал паузу, подыскивая соответствующий жест или замечание. Он был просто самым уверенным человеком, которого Той когда-либо встречал: уверенным до мозга костей в своей высшей ценности и с навыками, отточенными до такой степени, что мог одним словом уничтожить человека, выпустить из него все соки, погубить самооценку и разрушить карьеру до основания. Той бесчисленное множество раз видел, как это происходит, и часто с теми, кого считал лучше самого себя. Напрашивался вопрос (он задавался им даже сейчас, глядя в спину Уайтхеда): почему великий человек проводит с ним время? Возможно, все дело в их общей истории, только и всего. Верно? В общей истории и чувствах, которые она вызывала.
– Я подумываю о том, чтобы заполнить открытый бассейн.
Той возблагодарил Бога, что Уайтхед сменил тему. Никаких разговоров о прошлом, по крайней мере сегодня.
– Я там больше не плаваю, даже летом.
– Можно запустить туда рыбу.
Уайтхед слегка повернул голову, чтобы посмотреть, улыбается ли Той. Он никогда не выдавал шутки тоном, а ведь было легко, как знал Уайтхед, оскорбить человека в лучших чувствах, если рассмеяться, когда о шутке не идет речь или наоборот. Той не улыбался.
– Рыбу? – переспросил Уайтхед.
– Возможно, декоративных карпов. Кажется, они называются кои? Изысканные существа.
Тою нравился бассейн. По ночам он подсвечивался снизу, на его поверхности возникла завораживающая рябь, и сам он имел чарующе-бирюзовый цвет. Если воздух был холодным, нагретая вода испускала легкий пар, который таял в шести дюймах от поверхности. На самом деле, хоть он и ненавидел плавать, бассейн являлся его любимым местом. Он не был уверен, знал ли об этом Уайтхед, – скорее всего, знал. Той обнаружил, что папуля  знает большинство вещей, независимо от того, озвучены они или нет.
– Тебе нравится бассейн, – заявил Уайтхед.
Что и требовалось доказать.
– Да. Нравится.
– Значит, мы его сохраним.
– Ну, это ведь не только…
Уайтхед поднял руку, чтобы предотвратить дальнейшие дебаты, довольный тем, что делает такой подарок.
– Мы его сохраним, – сказал он. – И ты можешь запустить в него карпов кои.
Он снова сел в кресло.
– Может, мне включить фонари на лужайке? – спросил Той.
– Нет, – ответил Уайтхед.
Умирающий свет из окна придавал его голове бронзовый оттенок – возможно, это был Медичи поздней эпохи, с усталыми веками, глубоко посаженными глазами, белой бородой и усами, подстриженными очень коротко; вся конструкция казалась слишком тяжелой для поддерживающей ее колонны. Сознавая, что его глаза сверлят спину старика и что Джо наверняка это почувствует, Той стряхнул с себя навеянную комнатой летаргию и вернулся к активным действиям.
– Хорошо… может, мне позвать Штрауса, Джо? Ты хочешь его видеть или нет? – Эти слова целую вечность пересекали комнату в сгущающейся темноте. В течение нескольких ударов сердца Той даже не был уверен, что Уайтхед его услышал.
Но оракул заговорил. Он изрек не пророчество, а вопрос.
– Мы выживем, Билл?
Тихие слова сорвались с его губ и вместе с дыханием, цепляясь за танцующие в воздухе пылинки, долетели до нужных ушей. У Тоя упало сердце. Снова старая тема: та же параноидальная песня.
– Я слышу все больше слухов, Билл. Они не могут быть беспочвенными.
Старик все еще смотрел в окно. Грачи кружили над лесом примерно в полумиле через лужайку. Неужели Уайтхед наблюдал за ними? Той сомневался. В последнее время он часто видел Уайтхеда погруженным в себя, мысленно просматривающим прошлое. Это было не то видение, к которому имел доступ Той, но он мог догадаться о теперешних страхах Джо – в конце концов, он был рядом в те ранние дни – и он также знал, что, как бы сильно ни любил старика, есть тяготы, которые он никогда не сможет или не захочет разделить. Он недостаточно силен; в душе оставался боксером, которого Уайтхед нанял в качестве телохранителя три десятилетия назад. Теперь он носил костюм за четыреста фунтов, а его ногти были так же безукоризненны, как и манеры. Но его разум остался прежним, суеверным и хрупким. Грезы великих не для него. Как и их ночные кошмары.
И снова Уайтхед задал мучительный вопрос:
– Мы выживем?
На этот раз Той почувствовал себя обязанным ответить:
– Джо, ты же знаешь, что все идет хорошо. Прибыль растет в большинстве секторов…
Но старик ждал от него не увиливания, и Той это знал. Он запнулся, и, когда сказанное растаяло в воздухе, воцарилась унылейшая тишина. Взгляд Тоя, теперь снова устремленный на Уайтхеда, оставался немигающим, и в уголках его глаз мрак, окутавший комнату, начал мерцать и ползти. Он опустил веки, и те почти заскрежетали о глазные яблоки. Узоры плясали в голове (колеса, звезды и окна), а когда он снова открыл глаза, ночь наконец по-хозяйски обосновалась внутри комнаты.
Бронзовая голова не шелохнулась. Но Уайтхед заговорил, и его испачканные страхом слова как будто появились из са`мого кишечника.
– Я боюсь, Билли. Никогда в жизни мне не было так страшно, как сейчас.
Он говорил медленно, не меняя интонацию, будто презирал мелодраму своих слов и отказывался преувеличивать ее еще сильнее.
– Все эти годы, живя без страха, я забыл, каково это. Как это калечит, истощает силу воли. Я просто сижу здесь изо дня в день. Запертый в месте с сигнализацией, заборами и собаками. Я смотрю на лужайку и деревья…
Значит, все-таки наблюдал.
– …и рано или поздно свет начинает меркнуть.
Он сделал паузу: наступила долгая глубокая тишина, которую нарушали только далекие воро`ны.
– Я могу вынести саму ночь. Она не слишком приятна, но не двусмысленна. А вот с сумерками я не могу справиться. Тогда-то меня и прошибает дурной пот. Когда свет постепенно гаснет и все становится не совсем реальным, не совсем плотным. Превращается в очертания. В вещи, которые когда-то имели форму…
Этой зимой было много таких вечеров: бесцветный моросящий дождь размывал расстояние и убивал звук; неделю за неделей беспокойный рассвет сменялся беспокойным закатом, и между ними не было дня. Морозные дни, вроде сегодняшнего, случались редко; обескураживающие месяцы просто сменяли друг друга.
– Теперь я сижу здесь каждый вечер, – говорил старик. – Это испытание, которое я сам себе устроил. Просто сидеть и смотреть, как все разрушается. Бросая вызов всему этому.
Той ощутил всю глубину отчаяния папули . Он не был таким раньше, даже после смерти Эванджелины.
Снаружи и внутри почти совсем стемнело: без фонарей лужайка погрузилась в смоляной мрак. Но Уайтхед все еще сидел лицом к черному окну и наблюдал.
– Конечно, там всё есть, – сказал он.
– Что?
– Деревья, лужайка. Когда завтра рассветет, они будут ждать.
– Да, конечно.
– Знаешь, когда я был ребенком, мне казалось, что кто-то приходит и забирает мир ночью, а потом возвращается, чтобы развернуть его снова на следующее утро.
Он пошевелился в кресле, его рука потянулась к голове. Было невозможно понять, что он делает.
– То, во что мы верим в детстве, никогда не покидает нас, не так ли? Оно просто ждет, когда придет время, и мы снова начнем в него верить. Это тот же старый пятачок, Билл. Ну, ты понимаешь? Я имею в виду, мы думаем, что двигаемся дальше, становимся сильнее и мудрее, но все время стоим на одном месте.
Он вздохнул и посмотрел на Тоя. Свет из коридора проникал через дверь, которую Той оставил приоткрытой. Даже на другом конце комнаты было видно, что глаза и щеки Уайтхеда блестели от слез.
– Тебе лучше зажечь свет, Билл, – сказал он.
– Да.
– И приведи сюда Штрауса.
В его голосе не было заметно ни малейшего признака огорчения. Но Джо – мастер скрывать свои чувства; Той знал это с незапамятных времен. Он мог сомкнуть веки и уста, и даже телепат не понял бы, о чем он думает. Этот навык он использовал с разрушительным эффектом в зале заседаний: никто никогда не знал, в какую сторону прыгнет старый лис. Вероятно, он научился данной технике, играя в карты. Этому и еще умению ждать.

11

Они проехали через электрические ворота поместья Уайтхеда и оказались в другом мире. По обеим сторонам подъездной дорожки, усыпанной гравием цвета сепии, располагались безукоризненные лужайки; справа вдали виднелась часть леса, которая исчезала за линией кипарисов, по мере того как машина приближалась к дому. К тому времени, когда они прибыли, настал поздний вечер, но мягкий свет только усиливал очарование этого места, его формальность компенсировалась поднимающимся туманом, который размывал скальпельные острия травы и деревьев.
Главное здание оказалось менее впечатляющим, чем ожидал Марти: просто большой загородный дом в георгианском стиле, солидный, но безыскусный, с современными пристройками. Они проехали мимо парадной двери и крыльца с белыми колоннами к боковому входу, и Той пригласил его пройти на кухню.
– Забудь про багаж и налей себе кофе, – сказал он. – Я иду наверх повидаться с боссом. Устраивайся поудобнее.
Оставшись один, Марти впервые после отъезда из Уондсворта почувствовал себя неуютно. Дверь у него за спиной была открыта, на окнах – никаких замков, а по коридорам за кухней не прохаживались полицейские. Парадоксально, но он чувствовал себя незащищенным, почти уязвимым. Через несколько минут он встал из-за стола, включил флуоресцентную лампу (ночь наступала быстро, а здесь не было автоматических выключателей) и налил себе чашку черного кофе из перколятора . Напиток оказался насыщенным и горьковатым, заваренным много раз, как догадался Марти, – не таким безвкусным, как пойло, к которому он привык.
Прошло двадцать пять минут, прежде чем Той вернулся, извинился за задержку и сказал, что мистер Уайтхед сейчас его примет.
– Оставь свои вещи, – сказал он. – Лютер позаботится о них.
Той повел его из кухни, которая была частью пристройки, в главный дом. В коридорах было сумрачно, но Марти повсюду видел поразительные вещи. Здание напоминало музей. Стены от пола до потолка увешаны картинами, на столах и полках – вазы и керамические статуэтки, покрытые блестящей эмалью. Однако разглядывать их было некогда. Они петляли по лабиринту коридоров, и с каждым поворотом Марти все больше терял ориентацию; наконец добрались до кабинета. Той постучал, открыл дверь и впустил Марти.
Имея в запасе лишь плохо запомнившуюся фотографию Уайтхеда, Марти выдумал облик нового работодателя – тот оказался абсолютно неверным. Там, где он представлял себе слабость, обнаружилась сила. Там, где ожидал увидеть эксцентричного отшельника, нашел морщинистое тонкое лицо, которое изучало его, пока он входил в кабинет, с деловитостью и юмором.
– Мистер Штраус, – сказал Уайтхед, – добро пожаловать.
Занавески за спиной Уайтхеда все еще были открыты, и в окне внезапно зажглись прожектора, освещая пронзительную зелень на добрых двести ярдов. Внезапное появление газона было похоже на трюк фокусника, но Уайтхед проигнорировал его. Он подошел к Марти. Хотя он был крупным мужчиной и большая часть его плоти превратилась в жир, вес сидел на его костяке довольно легко. Чувство неловкости не возникало. Грация его походки, почти масляная гладкость руки, протянутой Марти, гибкость пальцев – все говорило о том, что этот человек находится в мире со своим телом.
Они пожали друг другу руки. То ли гость был горяч, то ли хозяин дома замерз: Марти сразу взял вину на себя. Такому человеку, как Уайтхед, конечно, не бывало слишком жарко или слишком холодно; он контролировал свою температуру с той же легкостью, с какой контролировал свои финансы. Разве Той не обронил в машине фразу, что Уайтхед никогда в жизни серьезно не болел? Теперь, когда Марти оказался лицом к лицу с этим образцом здоровья, он мог поверить в услышанное. Этот человек, наверное, даже от метеоризма не страдал.
– Я Джозеф Уайтхед, – представился хозяин. – Добро пожаловать в Святилище.
– Спасибо.
– Выпьете? Чтобы отпраздновать.
– Да, пожалуйста.
– Чего изволите?
В голове у Марти вдруг стало пусто, и он обнаружил, что разинул рот, как выброшенная на берег рыба. Слава богу, Той предложил:
– Скотч?
– Это было бы прекрасно.
– Мне как обычно, – ответил Уайтхед. – Проходите и садитесь, мистер Штраус.
Они сели. Кресла были удобными, не антикварными, как столы в коридорах, а функциональными, современными. Вся комната выдержана в одном стиле: рабочая среда, а не музей. Несколько картин на темно-синих стенах, по мнению необразованного Марти, выглядели такими же новыми, как и мебель, – они были нарисованы крупными небрежными штрихами. На самой видной и яркой стояла подпись «Матисс»: на холсте женщина с болезненно-розовым лицом устроилась в шезлонге цвета желчи.
– Твой виски.
Марти принял предложенный Тоем стакан.
– Мы попросили Лютера купить тебе новую одежду, она в твоей комнате, – говорил Уайтхед Марти. – Для начала всего пара костюмов, рубашек и так далее. Позже мы, возможно, пошлем тебя докупить прочее. – Он осушил свой стакан чистой водки, прежде чем продолжить. – Заключенным по-прежнему выдают униформу или уже нет? Попахивает богадельней, как по мне. В наше просвещенное время это не слишком тактично. Того и гляди, люди поверят, что судьба будущих преступников предопределена заранее…
Это русло беседы вызвало у Марти неуверенность: неужели Уайтхед насмехается? Монолог продолжался, хозяйский тенор звучал вполне дружелюбно, в то время как Марти пытался отделить иронию от высказанного напрямую мнения. Это было трудно. За те несколько минут, что он слушал Уайтхеда, пришлось вспомнить, насколько замысловато все устроено снаружи. По сравнению с переменчивой, богатой интонациями речью этого человека, самый умный собеседник в Уондсворте был дилетантом. Той сунул Марти в руку вторую порцию виски, но тот едва обратил на это внимание. Голос Уайтхеда звучал гипнотически и странно успокаивающе.
– Той объяснил тебе твои обязанности, не так ли?
– Вроде бы да.
– Я хочу, чтобы этот дом стал домом и для тебя, Штраус. Познакомься с ним. Есть одно или два места, которые будут недоступны; Той скажет, какие. Пожалуйста, соблюдай ограничения. Все остальное в твоем распоряжении.
Марти кивнул и залпом допил виски; оно потекло по глотке, как ртуть.
– Завтра…
Уайтхед встал, не закончив мысль, и вернулся к окну. Трава блестела как свежевыкрашенная.
– …мы с тобой прогуляемся по окрестностям.
– Ладно.
– Узнаешь, что тут можно увидеть. Познакомлю тебя с Беллой и остальными.
Значит, есть и другой персонал? Той не говорил об этом, но здесь неизбежно должны трудиться и другие люди: охранники, повара, садовники. Поместье, вероятно, кишело работниками.
– Придешь ко мне поговорить завтра, хорошо?
Марти допил остатки виски, и Той жестом предложил ему встать. Уайтхед, казалось, внезапно потерял интерес к ним обоим. Его оценка была закончена, по крайней мере на сегодня; его мысли витали далеко, взгляд устремился в окно на сверкающую лужайку.
– Да, сэр. Завтра.
– Но прежде, чем придешь… – начал Уайтхед, оглядываясь на Марти.
– Да, сэр.
– Сбрей усы. С ними любой подумает, будто тебе есть что скрывать.

12

Той небрежно провел Марти по дому, прежде чем отвести наверх, пообещав более основательную прогулку, когда время не будет поджимать. Затем он показал Марти длинную просторную комнату на верхнем этаже, в боковой части дома.
– Это твое, – сказал он. Лютер оставил чемодан и пластиковый пакет на кровати; их неряшливость выглядела неуместной в элегантном убранстве комнаты. Здесь, как и в кабинете, была современная мебель.
– Сейчас здесь немного пусто, – продолжил Той. – Поступай, как хочешь. Если у тебя есть фотографии…
– Вообще-то нет.
– Ну, надо что-нибудь повесить на стены. Там есть книги… – он кивнул в дальний конец комнаты, где несколько полок стонали под тяжестью томов, – но библиотека внизу в твоем распоряжении. Я покажу тебе планировку на следующей неделе, когда устроишься. Здесь, наверху, есть видеомагнитофон, внизу – еще один. Опять же, Джо не очень интересуется этим, так что пользуйся в свое удовольствие.
– Звучит неплохо.
– Слева небольшая гардеробная. Как сказал Джо, там ты найдешь свежую одежду. Ванная комната за другой дверью. Душ и все прочее. Кажется, все. Надеюсь, этого достаточно.
– Все в порядке, – заверил Марти.
Той взглянул на часы и собрался уйти.
– Пока вы не ушли…
– Проблемы?
– Нет проблем, – сказал Марти. – Господи, вообще никаких проблем. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я благодарен…
– Нет необходимости.
– Есть, – настаивал Марти; он пытался сочинить эту речь с Тринити-роуд. – Я вам очень благодарен. Не знаю, как и почему вы выбрали меня, но я ценю это.
Тоя слегка смутило проявление чувств, но Марти был рад высказаться.
– Поверь мне, Марти. Я не выбрал бы тебя, если бы не был уверен, что ты справишься с этой работой. Теперь ты здесь. От тебя зависит, сумеешь ли ты воспользоваться этим шансом. Я, конечно, буду рядом, но в остальное время ты более-менее сам себе хозяин.
– Да. Я понимаю.
– Тогда я тебя покину. Увидимся в начале недели. Кстати, Перл оставила тебе еду на кухне. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Той оставил его одного. Марти сел на кровать и открыл чемодан. Плохо упакованная одежда пахла тюремным моющим средством, ее не хотелось вынимать. Вместо этого он стал рыться на дне чемодана, пока не нащупал бритву и пену для бритья. Затем он разделся, бросил несвежую одежду на пол и пошел в ванную.
Она была просторной, зеркальной и соблазнительно освещенной. На обогреваемой вешалке висели свежевыстиранные полотенца. Душ, а также ванна и биде: количество сантехники сбивало с толку. Что бы ни случилось, Марти будет чист. Он включил свет над зеркалом и положил бритвенные принадлежности на стеклянную полку над раковиной. Ему не стоило утруждать себя поисками. Той – или, может, Лютер – приготовил для него полный набор: бритву, лосьон до бритья, пену, одеколон. Все нераспечатанное, нетронутое – бери и пользуйся. Марти посмотрел на себя в зеркало – интимный самоанализ, которого ждут от женщин, но который мужчины практикуют редко, разве что в запертых ванных комнатах. Дневные тревоги отразились на его лице: кожа была анемичной, мешки под глазами – полными. Как человек, ищущий сокровище, он обшаривал свое лицо в поисках улик. Неужели прошлое спрятано здесь, подумал он, во всех грязных деталях, и, вероятно, слишком глубоко, чтобы его можно было стереть?
Ему требовалось немного солнца и приличные упражнения на свежем воздухе. С завтрашнего дня, подумал он, новый режим. Будет бегать каждый день, пока не обретет такую форму, что будет не узнать. А еще надо сходить к хорошему дантисту: его десны кровоточили с тревожащей частотой и в одном или двух местах отступали от зуба. Он гордился своими зубами – они были ровные и крепкие, как у матери. Марти попробовал улыбнуться перед зеркалом, но улыбка утратила часть прежнего блеска. Над этим тоже надо поработать. Он теперь свободен и, вероятно, со временем найдутся женщины, которых улыбка поможет обаять.
Его взгляд переместился с лица на тело. На мускулах живота виднелся клин жира: не меньше стоуна  лишнего веса. Придется потрудиться. Соблюдать диету и упражняться до тех пор, пока он не вернется к двенадцати целым трем десятым стоуна, которые весил, когда впервые попал в Уондсворт. Если не считать накопленного жирка, все не так уж плохо. Возможно, теплый свет льстил, но тюрьма, похоже, не изменила его радикально. Не лишился шевелюры; не был покрыт шрамами – за исключением татуировок и маленького полумесяца слева от рта; не обдолбался по самую макушку. Может, он все-таки из тех, кому суждено выжить.
Рука Марти подползла к паху, пока он изучал себя, и рассеянными дразнящими движениями вызвала легкую эрекцию. Он не думал про Чармейн. Если в его возбуждении и присутствовало вожделение, оно было нарциссическим. Многие зэки, с которыми он жил, без труда утоляли сексуальную жажду с сокамерниками, но Марти это не нравилось. Не из-за отвращения к самому действу – хоть оно и присутствовало, – но потому, что эту противоестественность ему навязали. Это был просто еще один способ унизить человека в тюрьме. Вместо этого он запер свою сексуальность, член был нужен, чтобы отливать, – и, в общем-то, все. Теперь, играя с ним, как тщеславный подросток, он задавался вопросом: не разучился ли пользоваться чертовой штуковиной?
Он включил теплую воду, нырнул под душ и с ног до головы намазался лимонным мылом. В день удовольствий это было, пожалуй, лучшее. Вода бодрила, как весенний дождь. Его тело начало просыпаться. Да, именно так, подумал Марти, я был мертв и возвращаюсь к жизни. Он был похоронен в заднице мира, в такой глубокой яме, что думал, никогда не выберется из нее, но он сделал это, черт возьми, – вырвался. Он сполоснулся, а затем позволил себе повторить ритуал, на этот раз пустив воду значительно горячее и сильнее. Ванная комната наполнилась паром и плеском воды по кафелю.
Когда Марти вышел и выключил воду, голова гудела от жары, ви́ски и усталости. Он подошел к зеркалу и очистил овал от конденсата основанием кулака. Вода придала новый румянец щекам. Волосы прилипли к голове, как светло-каштановая тюбетейка. Надо отрастить их подлиннее, подумал он, если Уайтхед не будет возражать; может, сделать стильную стрижку. Но сейчас было более неотложное дело – удаление обреченных усов. Он не особенно волосат. Чтобы отрастить усы, потребовалось несколько недель и необходимость терпеть обычную череду тупых шуток. Но если босс хочет, чтобы лицо у него было обнаженное, кто он такой, чтобы спорить? Мнение Уайтхеда по этому поводу прозвучало скорее как приказ, нежели предложение.
Несмотря на хорошо укомплектованный шкафчик в ванной комнате (всё, от аспирина до препаратов для уничтожения лобковых вшей), там не было ножниц. Поэтому пришлось тщательно намылить волосы, чтобы смягчить их, а потом уже взяться за бритву. Лезвие протестовало, его кожа – тоже, но следовал удар за ударом, и вот верхняя губа снова появилась в поле зрения. С трудом заработанные усы стекали в раковину вместе с пеной, чтобы быть засосанными в слив. Потребовалось полчаса, прежде чем результат трудов его удовлетворил. Он порезался в двух или трех местах и запечатал порезы, как мог, слюной.
К тому времени, как Марти закончил, пар рассеялся, и только затуманенные участки искажали его отражение. Он посмотрел на лицо в зеркале. Обнаженная верхняя губа выглядела розовой и уязвимой, а бороздка в центре имела причудливо идеальную форму, но внезапная нагота была не таким уж плохим зрелищем.
Довольный, он смыл остатки усов с края раковины, обернул полотенце вокруг талии и неторопливо вернулся в спальню. В теплом доме с центральным отоплением он практически обсох: вытираться полотенцем не требовалось. Усталость и голод боролись в нем, пока он сидел на краю кровати. Внизу для него приготовлена еда – по крайней мере, так сказал Той. Ну, может, он просто ляжет на эту девственно-чистую простыню, положит голову на душистую подушку и закроет глаза на полчаса, а потом встанет и спустится вниз, чтобы поужинать. Он сбросил полотенце, лег на кровать, наполовину накрыв себя одеялом, и тут же заснул. Снов не было, а если и были, он спал слишком крепко, чтобы их запомнить.
Через несколько мгновений наступило утро.

13

Если он и забыл географию дома после короткой экскурсии прошлой ночью, то обоняние привело его обратно на кухню. Жарился бекон, варился свежий кофе. У плиты стояла рыжеволосая женщина. Она оторвалась от работы и кивнула.
– Ты, должно быть, Мартин, – сказала она с легким ирландским акцентом. – Ты поздно встал.
Он взглянул на настенные часы. Было несколько минут восьмого.
– Прекрасное выдалось утро.
Задняя дверь была открыта; он пересек просторную кухню, чтобы посмотреть на день. Тот и впрямь выглядел прекрасно. Небо опять очистилось. Лужайку затянуло инеем. В туманной дали Марти увидел что-то, похожее на теннисные корты, за ними – рощу деревьев.
– Кстати, меня зовут Перл, – объявила женщина. – Я готовлю для мистера Уайтхеда. Ты голоден, да?
– Как пришел сюда, так сразу проголодался.
– Мы здесь верим в завтрак. Кое-что, чтобы подготовиться к новому дню. – Она была занята тем, что перекладывала бекон со сковородки на плите в духовку. Рабочая поверхность рядом с плитой была завалена снедью: помидорами, сосисками, ломтиками кровяной колбасы. – Там, сбоку, есть кофе. Не стесняйся.
Перколятор бурчал и шипел, пока Марти наливал себе чашку кофе – такого же темного и ароматного, как и тот, что он попробовал накануне вечером.
– Тебе придется привыкнуть пользоваться кухней, когда меня нет. Я здесь не живу, просто прихожу и ухожу.
– А кто готовит для мистера Уайтхеда, когда вас нет?
– Он любит делать это сам при случае. Но тебе придется приложить руку.
– Я едва могу вскипятить воду.
– Научишься.
Она повернулась к нему с яйцом в руке. Она была старше, чем ему показалось вначале, может, лет пятидесяти.
– Не беспокойся об этом, – сказала она. – Насколько голоден?
– Как волк.
– Вчера вечером я оставила тебе холодные закуски.
– Я заснул.
Она разбила одно яйцо на сковородку, затем второе и сказала:
– У мистера Уайтхеда нет особых предпочтений, за исключением клубники. Он не потребует суфле, не волнуйся. Бо`льшая часть продуктов в морозилке по соседству: все, что тебе нужно сделать, развернуть их и положить в микроволновку.
Марти оглядел кухню, изучая оборудование: кухонный комбайн, микроволновая печь, электрический разделочный нож. Позади него, на стене, висел ряд телевизионных экранов. Прошлой ночью он их не заметил. Однако, прежде, чем он успел спросить о них, Перл предложила дальнейшие гастрономические подробности.
– Он часто испытывает голод среди ночи – по крайней мере, так говорил Ник. Видишь ли, у него странный суточный распорядок.
– Кто такой Ник?
– Твой предшественник. Он уехал как раз перед Рождеством. Он мне очень нравился, но Билл сказал, что он оказался немного нечист на руку.
– Понимаю.
Она пожала плечами.
– Поди знай, верно? Я хочу сказать, он… – Она замолчала на полуслове, тихонько проклиная свой язык, и скрыла смущение, перекладывая яичницу из сковороды на тарелку, к остальной еде, уже собранной там. Марти закончил ее мысль вслух за нее.
– Он не был похож на вора, вы это хотели сказать?
– Я не это имела в виду, – настаивала она, переставляя тарелку с плиты на стол. – Осторожно, тарелка горячая. – Ее лицо стало такого же цвета, как волосы.
– Все в порядке, – успокоил ее Марти.
– Мне нравился Ник, – повторила она. – Правда, нравился. Я повредила одно яйцо. Извини.
Марти посмотрел на полную тарелку. Один из желтков действительно разбился и растекался вокруг жареного помидора.
– По-моему, все в порядке, – сказал он с неподдельным аппетитом и принялся за еду. Перл снова наполнила его кружку, нашла чашку для себя, наполнила ее и села рядом с ним.
– Билл очень хорошо отзывается о тебе, – сказала она.
– Сначала я не был уверен, что понравился ему.
– О да, – сказала она, – очень сильно. Отчасти из-за бокса, конечно. Он сам когда-то был профессиональным боксером.
– Неужели?
– Я думала, он тебе сказал. Это было тридцать лет назад. До того, как он стал работать на мистера Уайтхеда. Хочешь тост?
– Не откажусь.
Она встала, отрезала два ломтика белого хлеба и сунула их в тостер. Немного поколебалась, прежде чем вернуться к столу.
– Мне действительно жаль, – сказала она.
– Насчет яйца?
– Насчет упоминания Ника и воровства…
– Я же сам спросил, – ответил Марти. – Кроме того, вы имеете полное право быть осторожной. Я бывший заключенный. Даже не бывший, на самом деле, и могу вернуться в тюрьму, стоит оступиться… – Ему претило говорить такое, будто эти слова, лишь будучи произнесенными вслух, делали подобный сценарий более реальным. – …Но я не собираюсь подводить мистера Тоя. Или себя самого. Идет?
Перл кивнула, явно обрадовавшись, что между ними ничего не произошло, и снова села допивать кофе.
– Ты не такой, как Ник, – сказала она, – это я уже вижу.
– Он был странным? Имел стеклянный глаз?
– Ну, он не был… – Перл, казалось, пожалела об этом новом повороте беседы, едва он случился. – Впрочем, ладно, – прибавила она, махнув рукой.
– Нет. Расскажите.
– Ну, если на то пошло, я думаю, у него были долги.
Марти постарался не выказывать ничего, кроме легкого интереса. Но что-то, должно быть, мелькнуло в его глазах, вероятно, проблеск паники. Перл нахмурилась.
– Какого рода долги? – беспечным тоном спросил он.
Тосты выскочили, привлекая внимание Перл. Она подошла к столу, взяла ломтики и принесла их обратно.
– Прошу прощения, что взяла их пальцами.
– Спасибо.
– Я не знаю, сколько он задолжал.
– Нет, я не имею в виду, насколько большие долги, я имел в виду… откуда они взялись?
Интересно, это прозвучало как праздный вопрос или она поняла по тому, как он сжал вилку, по внезапной потере аппетита, что речь о чем-то важном? Он должен был спросить, как бы это ни выглядело с точки зрения Перл. Она на мгновение задумалась, прежде чем ответить. А когда снова заговорила, в ее приглушенном голосе прорезались интонации уличной сплетницы; что бы ни случилось дальше, оно должно было остаться их общим секретом.
– Он приходил сюда в любое время дня и ночи и звонил по телефону. Сказал мне, что обзванивает людей, занятых в бизнесе, – видишь ли, он каскадер или когда-то им был, – но вскоре я поняла, что он делает ставки. Думаю, это и есть причина долгов. Азартные игры.
Каким-то образом Марти знал ответ до того, как он прозвучал. Напрашивался и другой вопрос: простое ли совпадение, что Уайтхед нанял двух телохранителей, и оба в какой-то момент жизни были игроками? Оба – как теперь выяснилось – воровали, чтобы обеспечить свое хобби. Той никогда не проявлял особого интереса к этой стороне жизни Марти. Но, вероятно, все важные факты были в папке, которую Сомервейл всегда носил с собой: отчеты психолога, протоколы судебных заседаний; все сведения, которые могли понадобиться Тою, о мотиве, толкнувшем Марти на кражу. Он попытался стряхнуть с себя дискомфорт, который испытывал из-за всего этого. Какая, к черту, разница? Что было, то было; теперь он здоров.
– Ты доел?
– Да, спасибо.
– Еще кофе?
– Сам возьму.
Перл взяла тарелку Марти, соскребла недоеденную еду на блюдце – для птиц, как она выразилась, – и начала загружать тарелки, столовые приборы и сковородки в посудомоечную машину. Марти снова наполнил свою кружку и наблюдал за ее работой. Она была привлекательной женщиной, ей шел средний возраст.
– Сколько всего сотрудников у Уайтхеда?
– Мистера Уайтхеда, – мягко поправила она. – Сотрудников? Ну, есть я. Я прихожу и ухожу, как уже сказала. И еще мистер Той.
– Он ведь тоже здесь не живет, верно?
– Он остается на ночь, когда у них здесь проходят совещания.
– Это регулярно?
– О да. В доме проходит много собраний. Люди все время приходят и уходят. Вот почему мистер Уайтхед так заботится о безопасности.
– Он когда-нибудь ездит в Лондон?
– Не сейчас, – сказала она. – Раньше он довольно часто летал на самолете. В Нью-Йорк, Гамбург или еще куда-нибудь. Но не сейчас. Теперь он просто остается здесь круглый год и заставляет остальной мир приходить к нему. Так о чем я говорила?
– О сотрудниках.
– О да. Раньше это место кишело людьми. Охрана, слуги, горничные наверху. Но потом его обуяли подозрения. Он решил, что кто-нибудь может отравить его или убить в ванной, и всех уволил – так просто. Сказал, пусть останутся лишь некоторые, те, кому он доверяет. Благодаря этому среди окружения не будет незнакомцев.
– Меня он не знает.
– Может, еще нет. Но он хитрее всех, с кем мне доводилось сталкиваться.
Зазвонил телефон. Она подняла трубку. Марти понял, что на другом конце провода Уайтхед. Перл выглядела застигнутой врасплох.
– О… Это моя вина. Я его заболтала. Да, немедленно. – Она быстро повесила трубку. – Мистер Уайтхед ждет тебя. Лучше поторопиться. Он с собаками.

14

Псарни располагались за группой надворных построек – возможно, в прошлом конюшен – в двухстах ярдах позади главного дома. Многочисленные сараи из шлакоблоков с ограждениями из проволочной сетки построили исключительно ради практических целей, даже не вспоминая об архитектурных достоинствах, и потому они выглядели бельмом на глазу.
На открытом воздухе было холодно, поэтому, идя по жесткой траве к псарне, Марти пожалел, что на нем одна лишь рубашка. Но в голосе Перл звучала настойчивость, и он не хотел заставлять Уайтхеда – он должен научиться думать об этом человеке как о мистере Уайтхеде – ждать дольше, чем тот уже прождал. Как бы то ни было, великий человек не выглядел раздраженным его опозданием.
– Я подумал, что мы могли бы взглянуть на собак сегодня утром. А потом, может, совершим экскурсию по территории, да?
– Да, сэр.
Уайтхед был одет в тяжелое черное пальто с толстым меховым воротником, обрамляющим шею.
– Любишь собак?
– Хотите честный ответ, сэр?
– Конечно.
– Не особенно.
– Твою мать укусили или тебя? – В налитых кровью глазах мелькнула улыбка.
– Никого из нас, сэр, насколько я помню.
Уайтхед хмыкнул:
– Что ж, Штраус, скоро ты встретишься с этим племенем, нравится оно тебе или нет. Очень важно, чтобы тебя узнавали. Они обучены разрывать незваных гостей на части. Не хочется, чтобы они ошиблись.
Из одного из больших сараев появилась фигура с рывковым ошейником в руках. Марти с первого взгляда не понял, мужчина это или женщина. Коротко стриженные волосы, поношенный анорак и сапоги – все говорило о мужественности, но что-то в выражении лица подсказывало обратное.
– Это Лилиан. Она присматривает за собаками.
Женщина кивнула в знак приветствия, даже не взглянув на Марти.
При ее появлении несколько собак – больших лохматых овчарок – вышли из своих конур на бетонную площадку и начали обнюхивать гостью сквозь проволоку, приветственно скуля. Она безуспешно шикнула на них; приветствие переросло в лай, один-два пса встали на задние лапы, опираясь на сетку и яростно виляя хвостами. В таком положении они были вровень с людьми. Шум усилился.
– А ну, тихо, – резко приказала Лилиан, и почти все собаки замолчали. Только один кобель, крупнее прочих, по-прежнему стоял у ограждения, требуя внимания, пока Лилиан не сняла кожаную перчатку и не просунула пальцы сквозь сетку, чтобы почесать его покрытое густой шерстью горло.
– Мартин занял место Ника, – объяснил Уайтхед. – С этого момента он будет здесь постоянно. Я подумал, что он должен встретиться с собаками, и пусть собаки встретятся с ним.
– Логично, – без энтузиазма ответила Лилиан.
– А сколько их? – поинтересовался Марти.
– Совсем взрослых? Девять. Пять кобелей, четыре суки. Это Саул, – сказала она про пса, которого все еще гладила. – Он самый старший и крупный. Кобель в углу – Иов, один из сыновей Саула. Сейчас он не очень хорошо себя чувствует.
Иов полулежал в углу загона и с некоторым энтузиазмом облизывал яички. Казалось, он понял, что стал предметом для разговора, потому что на мгновение прервал свой туалет. Во взгляде, который он бросил на них, было все, что Марти ненавидел в этом племени: угроза, изворотливость, едва сдерживаемое презрение в адрес хозяев.
– А суки вон там.
По загону взад-вперед бегали две собаки.
– …Более светлую зовут Дидона, а темную – Зои.
Странно было слышать, что зверей называют такими именами; это казалось совершенно неуместным. И, конечно, они негодовали по поводу того, как нарекла их эта женщина; вероятно, насмехались над ней за ее спиной.
– Иди сюда, – сказала Лилиан, подзывая Марти, как если бы он был из ее стаи. Он подчинился.
– Саул, – сказала она животному за проволокой, – это друг. Подойди ближе. – Это уже было адресовано Марти. – Он не может учуять тебя издалека.
Пес опустился на четвереньки. Марти осторожно приблизился к проволоке.
– Не бойся. Иди прямо к нему. Пусть он хорошенько тебя обнюхает.
– Они не любят страх, – сказал Уайтхед. – Так, Лилиан?
– Совершенно верно. Если учуют, что ты боишься, тебе крышка. Они не знают пощады. Надо быть им ровней.
Марти подошел к Саулу. Пес раздраженно посмотрел на него, и он ответил тем же.
– Не пытайся играть в гляделки, – посоветовала Лилиан. – Это злит пса. Просто дай ему почувствовать твой запах, чтобы он узнал тебя.
Саул обнюхал ноги и промежность Марти через сетку, к его вящему неудовольствию. Затем, явно удовлетворенный, побрел прочь.
– Неплохо, – сказала Лилиан. – В следующий раз никакой сетки. И через некоторое время он начнет тебя слушаться. – Она получала удовольствие от беспокойства Марти, он был уверен в этом. Но ничего не сказал, просто последовал за ней в самый большой сарай.
– А теперь познакомься с Беллой, – проговорила она.
Внутри псарни стоял невыносимый запах дезинфекции, несвежей мочи и псины. Появление Лилиан было встречено очередным продолжительным лаем и скрежетом лап по проволоке. В центре сарая имелся проход с клетками справа и слева. В двух из них содержались суки, одна значительно меньше другой. Когда Марти и Уайтхед проходили мимо каждой клетки, Лилиан выкладывала подробности – имена собак и их место в кровосмесительном генеалогическом древе. Марти внимательно слушал все, что она говорила, и тут же забывал. Его мысли были заняты другим. Его нервировало не только близкое присутствие собак, но и удушающее чувство, что эту обстановку он хорошо знает. Коридор, камеры с бетонными полами, одеялами, голыми лампочками – словно угодил домой . И теперь он увидел собак в новом свете: уловил иной смысл в зловещем взгляде Иова, когда тот оторвался от омовения; понял лучше, чем Лилиан или Уайтхед, как эти пленники должны были смотреть на него и его род.
Он остановился, чтобы заглянуть в одну из клеток: не из особого интереса, а чтобы сосредоточиться на чем-то другом, кроме беспокойства, которое чувствовал в этой вызывающей клаустрофобию хижине.
– А как этого зовут? – спросил он.
Собака в клетке стояла у двери: еще один крупный кобель, хотя и не такой, как Саул.
– Это Ларусс, – ответила Лилиан.
Пес выглядел дружелюбнее остальных, и Марти, поборов волнение, опустился на корточки в узком коридоре, протянув руку к клетке.
– Он с тобой поладит, – сказала она.
Марти приложил пальцы к сетке. Ларусс с любопытством понюхал их; его нос был влажным и холодным.
– Хороший песик, – сказал Марти. – Ларусс.
Пес завилял хвостом, довольный, что его назвал по имени потный незнакомец.
– Хороший песик.
Здесь, внизу, ближе к одеялам и соломе, запах экскрементов и меха был еще сильнее. Но собака была в восторге оттого, что Марти спустился на ее уровень, и пыталась лизнуть его пальцы через проволоку. Марти почувствовал, как страх в нем рассеивается энтузиазмом пса: Ларусс не только не хотел причинить ему вред, но и демонстрировал чистейшее удовольствие.
Только теперь Марти обратил внимание на пристальный взгляд Уайтхеда. Старик стоял в нескольких футах слева от него, полностью загораживая телом узкий проход между клетками, и внимательно наблюдал. Новоиспеченный телохранитель смутился и встал, оставив пса скулить и вилять хвостом у ног, последовал за Лилиан дальше вдоль клеток. Псарь пела хвалу другому члену собачьего племени. Марти прислушался к ее рассказу:
– …а это Белла, – объявила она. Ее голос смягчился, в нем появилось что-то мечтательное, чего он раньше не замечал. Когда Марти подошел к клетке, на которую она указывала, и понял почему.
Белла устроилась в сетчатой тени в дальнем углу клетки – наполовину лежала, наполовину сидела на подстилке из одеял и соломы, словно черноносая Мадонна со слепыми щенками, прильнувшими к соскам. Когда Марти увидел эту картину, его колебания насчет собак испарились.
– Шесть щенков, – объявила Лилиан так гордо, словно они были ее собственными, – все сильные и здоровые.
Они были не только сильными и здоровыми, но и красивыми; толстенькие довольные шарики, угнездившиеся рядом друг с дружкой в роскоши материнской близости. Казалось немыслимым, чтобы столь уязвимые существа могли вырасти в серых как сталь лордов, вроде Саула или подозрительных мятежников вроде Иова.
Белла, почувствовав среди гостей новичка, навострила уши. Ее голова была великолепно вылеплена; чернь и золото, смешиваясь, придавали шкуре эффектный вид, карие глаза в полумраке глядели бдительно, но беззлобно. Безупречное, самодостаточное существо. Единственным ответом на ее присутствие – и Марти таковой охотно предоставил – являлся благоговейный трепет.
Лилиан заглянула сквозь проволоку, представляя Марти этой матери матерей.
– Это мистер Штраус, Белла, – сказала она. – Ты будешь видеться с ним время от времени, он мой друг.
В голосе Лилиан не было снисходительности, как если бы она обращалась к ребенку. Она заговорила с собакой как с равной, и, несмотря на первоначальную неуверенность Марти относительно этой женщины, он почувствовал к ней теплоту. Любовь – вещь не из тех, какие легко отыскать, он это испытал на собственной шкуре. В каком бы обличье она ни появилась, имело смысл ее уважать. Лилиан любила эту собаку – ее грацию, достоинство. Это была любовь, которую он мог одобрить, хоть и не совсем понимал.
Белла понюхала воздух и, казалось, была удовлетворена тем, что ей удалось оценить Марти. Лилиан неохотно отвернулась от клетки и посмотрела на Штрауса.
– Со временем она может даже привязаться к тебе. Она, знаешь ли, великая соблазнительница. Да, великая соблазнительница.
Позади них Уайтхед хмыкнул в ответ на сентиментальную чепуху.
– Не осмотреть ли нам окрестности? – нетерпеливо предложил он. – Думаю, мы тут закончили.
– Приходи, когда устроишься, – сказала Лилиан; ее манеры заметно смягчились с тех пор, как Марти проявил признательность к ее подопечным, – и я покажу тебе, на что они способны.
– Спасибо. Я приду.

– Я хотел, чтобы ты посмотрел на собак, – сказал Уайтхед, когда они оставили вольеры позади и быстрым шагом направились через лужайку к ограде периметра. Впрочем, это была лишь одна из причин его визита, и Марти все прекрасно понимал. Уайтхед задумал данный опыт как благотворное напоминание о прошлом своего нового телохранителя. О том месте, куда ему пришлось бы вернуться, если бы не милость Джозефа Уайтхеда. Что ж, урок усвоен. Он скорее перепрыгнет сквозь горящие обручи ради старика, чем снова увидит те коридоры и камеры. Там не было даже Беллы, никакой возвышенной и тайной матери, запертой в самом сердце Уондсворта. Просто потерянные мужчины вроде него.
Потеплело: солнце уже взошло, и бледно-лимонный шар парил над гнездовьем грачей, иней таял на лужайках. Марти начал осознавать масштабы поместья. По обе стороны открывались просторы: он видел воду, озеро или, вероятно, реку, сияющую за деревьями. С западной стороны до́ма тянулись ряды кипарисов, что наводило на мысль о дорожках и, возможно, фонтанах; с другой стороны на склоне был разбит сад, окруженный низкой каменной стеной. Понадобятся недели, чтобы составить план этой местности.
Они подошли к двойному забору, огибавшему поместье. Добрых десяти футов высотой, увенчанный заостренными стальными стойками, изгибающимися в сторону потенциального нарушителя. К стойкам крепилась спираль из колючей проволоки. Вся конструкция почти незаметно гудела от электрического тока. Уайтхед рассматривал ее с явным удовлетворением.
– Впечатляет, а?
Марти кивнул. Зрелище тоже пробудило в нем эхо.
– Это дает определенную степень безопасности, – сказал Уайтхед.
У ограды он повернул налево и пошел вдоль нее; беседа – если это можно назвать беседой – продолжалась благодаря отрывистым замечаниям, которые он то и дело бросал, как будто эллиптические конструкции , свойственные нормальным разговорам, его раздражали. Хозяин поместья просто нетерпеливо сыпал фразами и ждал, что Марти его поймет.
– Система не идеальная: заборы, собаки, камеры. Экраны на кухне видел?
– Да.
– У меня наверху то же самое. Камеры обеспечивают полное наблюдение днем и ночью. – Уайтхед ткнул большим пальцем в прожектор с камерой, установленные рядом с ними. Такие имелись на каждой десятой стойке. Они медленно поворачивались туда-сюда, как головы механических птиц.
– Лютер покажет тебе, как между ними переключаться. Установка обошлась в небольшое состояние, и я не уверен, что эффект более чем косметический. Не с дураками имеем дело.
– К вам кто-то вламывался?
– Только не здесь. В лондонском доме это случалось постоянно. Конечно, тогда я был более заметен. Нераскаявшийся магнат. Эванджелина и я в каждой скандальной газетенке. Открытая канализация Флит-стрит  неизменно приводит меня в ужас.
– Я думал, у вас своя газета.
– Ты читал обо мне?
– Не совсем так, я…
– Не верь ни биографиям, ни колонкам светской хроники, ни даже «Кто есть кто». Они лгут. Я лгу, – он завершил склонять глагол, забавляясь собственным цинизмом, – он, она или оно лжет. Писаки. Торговцы грязью. Большинство из них презренны.
Может, от них он и скрывался с помощью смертоносных заборов – от этих торговцев грязью? Крепость на пути прилива из скандала и дерьма? Если так, план действий вышел замысловатый. А может, подумал Марти, все дело в чудовищном эгоизме? Неужели все полушарие и впрямь так заинтересовано личной жизнью Джозефа Уайтхеда?
– О чем задумались, мистер Штраус?
– О заборах, – солгал Марти, подтверждая предыдущую точку зрения Уайтхеда.
– Нет, Штраус, – поправил его Уайтхед. – Ты думаешь: во что я ввязался, позволив запереть себя с сумасшедшим?
Марти чувствовал, что любое дальнейшее отрицание будет звучать как признание вины. Он ничего не сказал.
– Разве это не общепринятая точка зрения, когда дело касается меня? Неудавшийся плутократ, гноящийся в одиночестве. Разве обо мне так не говорят?
– Что-то вроде этого, – наконец ответил Марти.
– И все же ты пришел.
– Да.
– Конечно, ты пришел. Ты подумал, что все мои причуды не могут быть хуже продолжения отсидки за решеткой, верно? Ты хотел на свободу. Любой ценой. Ты был в отчаянии.
– Конечно, я хотел на свободу. Любой бы хотел.
– Рад, что ты это признаешь. Потому что твое желание дает мне значительную власть над тобой, не так ли? Ты не посмеешь обмануть меня. Ты должен привязаться ко мне, как собаки привязываются к Лилиан: не потому, что она олицетворяет их следующую трапезу, а потому, что она – их мир. Вы должны сделать меня своим миром, мистер Штраус: моя безопасность, мой ясный ум, любая мелочь, способная доставить мне утешение, должны быть превыше всего в вашем сознании каждую минуту бодрствования. Если будет так, я обещаю свободу, о которой ты и не мечтал. Такого рода свободу, какая есть только у очень богатых людей. Если же нет, я отправлю тебя обратно в тюрьму с безнадежно испорченным личным делом. Это понятно?
– Я понял.
Уайтхед кивнул.
– Тогда пойдем, – сказал он. – Иди рядом со мной.
Он повернулся и пошел дальше. В этом месте изгородь завернула в лес, и Уайтхед, вместо того чтобы нырнуть в подлесок, предложил сократить путь, направившись к озеру.
– Как по мне, деревья друг от друга почти не отличаются, – заметил он. – Позже ты сможешь тут бродить, сколько душе угодно.
Они шли вдоль опушки леса достаточно долго, чтобы Марти успел оценить его густоту. Деревья посадили не систематически; это был не заповедник, поднадзорный Комиссии по лесному хозяйству. Они стояли близко друг к другу, переплетя ветви, – смесь лиственных пород и сосен, борющихся за место под солнцем. Лишь изредка, там, где стоял дуб или липа с голыми ветвями в это раннее время года, свет благословлял подлесок. Он пообещал себе вернуться сюда до того, как весна все приукрасит.
Уайтхед вернул мысли Марти в нужное русло.
– С этого момента я ожидаю, что ты будешь находиться под рукой бо`льшую часть времени. Я не хочу, чтобы ты был со мной каждый день… просто нужно, чтобы ты был поблизости. При случае и только с моего разрешения тебе будет позволено покидать поместье самостоятельно. Ты умеешь водить машину?
– Да.
– В машинах недостатка нет, мы что-нибудь придумаем. Это не совсем соответствует правилам, установленным комиссией по условно-досрочному освобождению. Их рекомендация состояла в том, чтобы ты оставался, так сказать, под стражей здесь в течение шести испытательных месяцев. Но я, честно говоря, не вижу причин мешать тебе навещать близких – по крайней мере, когда рядом есть другие люди, которые заботятся о моем благополучии.
– Спасибо. Я ценю это.
– Боюсь, что в настоящее время я не могу позволить тебе отлучиться. Твое присутствие здесь жизненно необходимо.
– Проблемы?
– Моя жизнь постоянно находится под угрозой, Штраус. Я, вернее мои офисы, все время получают письма с угрозами. Трудность в том, чтобы отделить чудака, который тратит свое время на сочинение гадостей в адрес общественных деятелей, от настоящего убийцы.
– Зачем кому-то понадобилось убивать вас?
– Я один из самых богатых людей за пределами Америки. Владею компаниями, в которых работают десятки тысяч людей; участками земли, такими большими, что не смог бы пройти по ним за оставшиеся мне годы, если бы начал сейчас. Владею кораблями, предметами искусства, лошадьми. Из меня легко сделать символ – вообразить, что, если бы я и моя жизнь были разрушены, на земле воцарился бы мир, а люди зажили бы по совести.
– Понимаю.
– Сладкие мечты, – с горечью прибавил Уайтхед.
Темп их марша замедлился. Дыхание великого человека стало тяжелее, чем полчаса назад. Слушая произносимые слова, было легко забыть о его преклонных годах. В звучащих мнениях был сосредоточен абсолютизм молодости. Никакого места для сдержанности зрелых лет, двусмысленности и сомнений.
– Думаю, нам пора возвращаться, – сказал он.
Монолог наконец закончился, и у Марти пропал вкус к дальнейшим разговорам. Силы тоже были исчерпаны. Стиль Уайтхеда – с его неожиданными поворотами и переменами – измотал его. Надо привыкать к роли внимательного слушателя, подыскать нужное лицо и цеплять его, как только начнется очередная лекция. Научиться понимающе кивать в нужных местах, бормотать банальности в соответствующие перерывы в потоке. Это займет некоторое время, но постепенно он научится обращаться с Уайтхедом.
– Это моя крепость, мистер Штраус, – объявил старик, когда они подошли к дому. Он не выглядел особенно укрепленным: кирпичные стены слишком теплые, чтобы быть суровыми. – Ее единственная функция – уберечь меня от беды.
– И моя тоже.
– И ваша тоже, мистер Штраус.
За домом залаяла одна из собак. Соло быстро превратилось в хор.
– Время кормежки, – сказал Уайтхед.

15

Марти потребовалось несколько недель жизни в поместье, чтобы понять ритм жизни ближнего окружения Уайтхеда. Как и подобает доброжелательной диктатуре, формат каждого дня определялся исключительно планами и прихотями хозяина. Как старик сказал Марти в первый день, дом был его святилищем: почитатели приходили каждый день, чтобы он осенил их благодатью своего мнения. Некоторые лица он узнавал: главы промышленности, два или три министра (один из них недавно с позором покинул свой пост; интересно, подумал Марти, он пришел сюда просить прощения или возмездия?); ученые мужи, блюстители общественной морали – многих Марти знал в лицо, но не мог назвать по имени, а еще больше просто не знал. Он не был никому представлен.
Раз или два в неделю его могли попросить остаться в комнате, пока шли собрания, но чаще всего от него требовалось лишь находиться на расстоянии оклика. Где бы он ни пребывал, оставался невидим для большинства гостей: его игнорировали, в лучшем случае, считали частью меблировки. Сперва это раздражало; казалось, у каждого в доме есть имя, кроме него. Однако время шло, и он все больше радовался своей анонимности. От него не требовалось высказывать мнение по любому поводу, так что он мог позволить своим мыслям плыть по течению, не опасаясь быть втянутым в разговор. А еще хорошо то, что он оставался отстраненным от забот всемогущих людей: их ложь казалась удручающей и надуманной. Он видел на многих лицах выражение, знакомое по годам, проведенным в Уондсворте: постоянное беспокойство из-за мелких насмешек и места в иерархии. Возможно, в этом кругу правила были более цивилизованными, чем в Уондсворте, но борьба, как он начал понимать, в основном такая же. Разного рода игры за власть. И он был рад, что не принимает в них участия.
Кроме того, у него на уме были более важные вопросы, которые требовалось обдумать. Во-первых, Чармейн. Вероятно, больше из любопытства, чем от страсти, он много думал о ней. Поймал себя на том, что гадает, как выглядит ее тело спустя семь лет. Неужели она все еще бреет тонкую полоску волос, спускающуюся от пупка к лобку; неужели ее свежий пот все так же остро пахнет? Он задавался вопросом, любит ли она сейчас заниматься любовью, как раньше. Она выказывала больше откровенной тяги к физическому акту, чем любая другая женщина, которую он знал; это была одна из причин, по которой он женился на ней. Было ли это по-прежнему так? И если да, с кем она утоляла свою жажду? Он снова и снова прокручивал в голове эти и дюжину других вопросов о ней и обещал себе, что при первой возможности наведается к ней.
За эти недели его физическое состояние улучшилось. Строгий режим упражнений, который Марти установил для себя в первую ночь, начинался как пытка, но после нескольких дней мучений и протестов со стороны мышц усилия стали приносить плоды. Каждое утро он вставал в половине шестого и совершал часовую пробежку по саду. После недели следования по одному маршруту он его изменил, что позволило исследовать поместье, не прерывая физических упражнений. А там было на что посмотреть. Весна еще не вступила в свои права, но чувствовалось оживление. Начали появляться крокусы, проросли копья нарциссов. На деревьях трескались толстые почки, распускались листья. Потребовалась неделя, чтобы полностью охватить поместье и выяснить, как связаны его части; теперь он более-менее понимал, как все устроено. Он знал озеро, голубятню, бассейн, теннисные корты, псарни, леса и сады. Однажды утром, когда небо было исключительно ясным, обошел поместье целиком, следуя вдоль забора, даже когда тот шел сквозь чащу леса. Теперь он полагал, что знает это место так же хорошо, как и остальные, включая владельца.
Это была радость; не просто исследование и свобода пробежать мили без того, чтобы кто-то постоянно заглядывал через плечо, но и повторное знакомство с дюжиной естественных зрелищ. Ему нравилось смотреть на восход солнца; казалось, что он бежит ему навстречу, будто рассвет существовал для него и только для него, обещая свет, тепло и грядущую жизнь.
Вскоре Марти избавился от кольца дряблой плоти на животе; снова проступил пресс, похожий на стиральную доску, которым он гордился в молодости и думал, что потерял его навеки. Мышцы, о которых он забыл, вступили в игру, сперва оповестив о своем присутствии болью, а затем просто даруя блистательное ощущение жизни в здоровом теле. Вместе с по́том из него выходило скопившееся за годы разочарование, от этого становилось легче. Он вновь осознал свое тело как систему, чьи части согласованы, а здоровье зависит от равновесия и уважительного использования.
Если Уайтхед и увидел изменения в его поведении или физическом состоянии, то комментариев не последовало. Той во время одного из своих приездов в дом из Лондона сразу заметил перемену. А Марти заметил перемену в Тое, но к худшему. Было неразумно говорить вслух о том, каким усталым тот выглядит, – Марти чувствовал, что их отношения пока не допускают такой фамильярности. Он лишь надеялся, что Той не страдает от чего-то серьезного. То, как внезапно исхудало его широкое лицо, наводило на мысль о недуге, пожиравшем человека изнутри. Легкость походки, которую Марти приписывал годам на ринге, тоже исчезла.
Существовали и другие тайны, помимо ухудшения здоровья Тоя. Например, коллекция: работ великих мастеров, которые выстроились вдоль коридоров святилища. Ими пренебрегали. Никто месяцами не стряхивал с них пыль, возможно, что и годами, и в дополнение к пожелтевшему лаку, который затемнял изящество, их еще сильнее портил слой грязи. У Марти не было пристрастия к искусству, но теперь, когда появилось время разглядывать картины, он обнаружил, что жаждет большего. Многие из них, портреты и религиозные произведения, ему не очень нравились: он не знал таких людей и не понимал суть событий. Но на втором этаже, в маленьком коридоре, ведущем к пристройке, где раньше располагались апартаменты Эванджелины, а теперь – сауна и солярий, он обнаружил две картины, поразившие его воображение. Это были пейзажи, написанные одной и той же безымянной рукой, и, судя по убогому расположению, к великим произведениям искусства они не относились. Но странная смесь реальности – деревьев и извилистых дорог под сине-желтым небом – с совершенно фантастическими деталями – дракон с крапчатыми крыльями, пожирающий мужчину на дороге; женщины, летящие вдалеке над лесом; полыхающий на горизонте город, – сочетание действительного и выдуманного было отображено так убедительно, что Марти против собственной воли снова и снова возвращался к двум полотнам, не дающим ему покоя, всякий раз обнаруживая новые фантастические детали в лесной чаще или мареве пожара.
Картины были не единственными вещами, которые возбуждали его любопытство. Верхний этаж главного дома, где Уайтхед занимал несколько комнат, оставался для Марти закрыт, и он не раз испытывал искушение проскользнуть туда, зная, что старик занят чем-то другим, сунуть нос на запретную территорию. Подозревал, что Уайтхед использовал верхний этаж как наблюдательный пункт, откуда можно следить за приходами и уходами приспешников. Это в какой-то мере объясняло другую загадку: во время пробежек у Марти было ощущение, что за ним наблюдают. Однако он устоял перед искушением выяснить, в чем дело. Возможно, его работа того не стоила.
Когда он не работал, бо`льшую часть времени проводил в библиотеке. Там, если ему было интересно узнать о внешнем мире, лежали свежие номера журнала «Тайм», газет «Вашингтон пост», «Таймс» и нескольких других – «Монд», «Франкфуртер Альгемайне цайтунг», «Нью-Йорк таймс», которые приносил Лютер. Марти листал их в поисках лакомых кусочков, иногда брал с собой в сауну и читал там. Если уставал от газет, выбирал что-то из тысяч книг. К его радости, коллекция не выглядела грозной. В ней имелась классика мировой литературы, но рядом на полках стояли потрепанные, зачитанные издания научно-фантастических пейпербэков с кричащими, чрезмерно яркими картинками. Марти начал читать их, выбирая, прежде всего, обладателей самых непристойных обложек. Там же стоял видеомагнитофон. Той снабдил его дюжиной кассет с избранными боксерскими матчами, которые Марти систематически просматривал, повторяя любимые победы сколько душе угодно. Он мог сидеть весь вечер, наблюдая за матчами, восхищенный экономными движениями и изяществом великих бойцов. Той, как всегда предусмотрительный, снабдил Марти и парой порнографических кассет, передав их с заговорщицкой улыбкой и замечанием в духе «не ешь всё сразу». Кассеты представляли собой копии бессюжетных лент с участием анонимных пар и троек, которые сбрасывали одежду в первые тридцать секунд и приступали к делу в течение минуты. Ничего сложного, но они служили полезной цели, и, как Той, очевидно, догадался, хороший воздух, физические упражнения и оптимизм творили чудеса с либидо Марти. Приближался момент, когда самоудовлетворение перед экраном перестанет приносить удовольствие. Марти все чаще снилась Чармейн: это были недвусмысленные сны, происходящие в спальне дома номер двадцать шесть. Неудовлетворенность придала ему смелости: в следующий раз, увидев Тоя, он попросил разрешения пойти к ней. Той пообещал спросить об этом босса, но ничего не вышло. А пока ему приходилось довольствоваться кассетами, со вздохами и пыхтением согласно сценарию.

Постепенно он начал запоминать имена тех, кто появлялся в доме чаще других – доверенных советников Уайтхеда. Той, разумеется, регулярно оказывался на виду. Был еще адвокат по фамилии Оттавей – худощавый, хорошо одетый мужчина лет сорока, которого Марти невзлюбил, стоило ему впервые открыть рот. Типичный законник, этакая стриптизерша с веерами, сплошь намеки и утайки; Марти испытал это на собственной шкуре. Воспоминания нахлынули невеселые.
Был еще один, по имени Куртсингер – человек в строгом костюме, с безобразно подобранными галстуками и еще более безобразными одеколонами, – который, хоть и часто бывал в обществе Оттавея, казался более добродушным. Один из немногих, кто признавал присутствие Марти в комнате, – обычно коротким, резким кивком. Однажды, празднуя только что заключенную сделку, Куртсингер сунул большую сигару в карман пиджака Марти; после этого Марти простил бы ему что угодно.
Третий персонаж, который, казалось, постоянно присутствовал рядом с Уайтхедом, был самым загадочным из трех: смуглый тролль по имени Двоскин. Если Той заслуживал именоваться Брутом, этот был Кассием. Его безукоризненные светло-серые костюмы, тщательно сложенные носовые платки, точность каждого жеста – все говорило о стремлении к опрятности, граничащем с одержимостью и предназначенном уравновесить его чрезмерную физическую суть. Но было и еще кое-что: Марти, у которого за годы в Уондсворте обострилось чутье, ощущал в этом человеке скрытую опасность. На самом деле, в других она тоже была. Под ледяным фасадом Оттавея и слоем сахарной глазури Куртсингера таились люди, по выражению Сомервейла, не слишком удобоваримые.
Поначалу Марти отмахивался от этого чувства как от предрассудка низшего класса: ничтожества вроде него в принципе не доверяют богатым и влиятельным. Но чем чаще он присутствовал на собраниях, чем больше острых споров слышал, тем сильнее убеждался, что в их отношениях есть едва скрываемый подтекст обмана, даже чего-то криминального. Бо`льшую часть разговоров он едва понимал, тонкости фондового рынка были для него закрытой книгой, но цивилизованный лексикон не мог полностью вымарать подлинное течение событий. Их интересовала механика лжи: как манипулировать законом и рынком в равной степени. Беседы полны рассуждений об уклонении от уплаты налогов и купле-продаже между дочерними компаниями, чтобы искусственно взвинтить цены; об упаковке плацебо под видом панацеи. В их позиции не было скрытого извинения; напротив, разговоры о незаконных маневрах, политической лояльности, купленной и проданной, воспринимались положительно. И главным среди этих манипуляторов был Уайтхед. В его присутствии они вели себя почтительно. В его отсутствии, когда боролись за позицию ближе к его ногам, они были безжалостны. Он мог – и делал это – заставить их замолчать, приподняв руку. Каждое его слово почиталось, будто оно слетало с уст Мессии. Эта шарада забавляла Марти, но, применяя эмпирическое правило, которому научился в тюрьме, он знал: чтобы заслужить такую преданность, Уайтхед должен был согрешить сильнее, чем его поклонники. В хитрости босса он не сомневался: Уайтхед уже продемонстрировал на нем свою силу убеждения. Но время шло, и все ярче вспыхивал другой вопрос: а не был ли он еще и вором? Если нет, то в чем его преступление?

16

Легкость, поняла она, наблюдая за бегуном из своего окна, – это всё; если не всё, то лучшая часть того, чем она наслаждалась, созерцая его. Она не знала имени, хотя могла бы спросить. Ей он больше нравился безымянным: одетый в серый спортивный костюм ангел, чье дыхание на бегу превращалось в облачко тумана на губах. Она слышала, как Перл говорила о новом телохранителе, и предположила, что это он. Разве имеет значение имя? Такие подробности могли лишь отяготить ее мифотворчество.
Это было плохое время для нее, по многим причинам, и в те неудачные утра, когда она сидела у окна, проведя минувшую ночь почти без сна, вид ангела, бегущего по лужайке или мелькающего между кипарисами, был зна́ком, которым она дорожила, предзнаменованием лучших времен. Регулярность его появления стала тем, на что она привыкла полагаться, и, когда сон выдавался хороший и она пропускала его появление утром, испытывала чувство явной потери в течение оставшегося дня, делая упор на то, чтобы встретиться с ним на следующее утро.
Но она не могла заставить себя покинуть солнечный остров, пересечь столько опасных рифов, чтобы добраться туда, где он. Даже сигнализировать о ее присутствии в доме было слишком рискованно. Она задумалась, был ли он хорошим детективом. Если так, вероятно, он обнаружил ее присутствие в доме каким-нибудь остроумным способом: увидел окурки ее сигарет в кухонной раковине или учуял ее запах в комнате, которую она покинула несколько минут назад. Или, возможно, ангелы, суть божества, не нуждались в таких приспособлениях. Может, он просто знал, без всяких подсказок, что она там, стоит за небом у окна или прижимается к запертой двери, когда он, насвистывая, идет по коридору.
Но тянуться к нему было бесполезно, даже если бы она нашла в себе мужество. Что она ему скажет? Ничего. И когда он неизбежно вздохнет от досады на нее и отвернется, окажется затерянной в ничейной стране, изолированной от единственного места, где чувствовала себя в безопасности, от солнечного острова, который пришел к ней из чистого белого облака, от места, подаренного ей маками, проливающими собственную кровь.
– Ты сегодня ничего не ела, – упрекнула ее Перл. Обычная жалоба. – Ты просто зачахнешь.
– Оставь меня в покое, ладно?
– Знаешь, мне придется ему сказать.
– Нет, Перл. – Карис умоляюще посмотрела на Перл. – Ничего не говори. Пожалуйста. Ты же знаешь, как он себя ведет. Я возненавижу тебя, если ты что-нибудь скажешь.
Перл стояла в дверях с подносом, на ее лице читалось неодобрение. Она не собиралась сдаваться из-за мольбы или шантажа.
– Ты опять пытаешься заморить себя голодом? – спросила она без всякого сочувствия.
– Нет. Просто у меня нет аппетита – вот и все.
Перл пожала плечами.
– Я тебя не понимаю, – сказала она. – В половине случаев ты выглядишь самоубийцей. Сегодня…
Карис лучезарно улыбнулась.
– Ну, как знаешь, – сказала женщина.
– Прежде, чем ты уйдешь, Перл…
– Что?
– Расскажи мне о бегуне.
Перл выглядела озадаченной: это было не похоже на девушку – проявлять интерес к происходящему в доме. Карис оставалась здесь, наверху, за закрытыми дверями, и грезила. Но сегодня она была настойчива.
– Тот, который каждое утро бегает до изнеможения. В спортивном костюме. Кто он такой?
Что плохого в том, чтобы рассказать ей? Любопытство – признак здоровья, а она не могла похвастать ни тем ни другим.
– Его зовут Марти.
Марти. Карис в мыслях примерила имя, и оно ему очень подошло. Ангела звали Марти.
– Марти… а дальше?
– Не помню.
Карис встала. Улыбка исчезла. У нее был тот жесткий взгляд, который появлялся, когда она действительно чего-то хотела; уголки ее рта опустились. Этот взгляд она унаследовала от мистера Уайтхеда, и Перл его боялась. Карис это знала.
– Ты же знаешь мою память, – извиняющимся тоном сказала Перл. – Я не помню его фамилии.
– Ну, и кто же он?
– Телохранитель твоего отца, занял место Ника, – ответила Перл. – Судя по всему, он бывший заключенный. Вооруженное ограбление.
– Неужели?
– А еще ему явно надо обучиться светским манерам.
– Марти.
– Штраус, – сказала Перл с ноткой торжества в голосе. – Мартин Штраус – вот оно.
Ну вот, его назвали, подумала Карис. В том, чтобы назвать кого-то, была примитивная сила. Это давало представление о человеке. Мартин Штраус.
– Спасибо, – сказала она, искренне радуясь.
– А зачем тебе это знать?
– Просто интересно, кто он такой. Люди приходят и уходят.
– Ну, я думаю, он останется, – сказала Перл и вышла из комнаты. Когда она закрывала за собой дверь, Карис спросила:
– У него есть второе имя?
Но Перл не услышала.

Казалось странным думать, что бегун был заключенным; в каком-то смысле он оставался таковым, бегая взад-вперед по территории, вдыхая чистый воздух, выдыхая облака, хмурясь на бегу. Возможно, он лучше, чем старик, Той или Перл, поймет, каково это – быть на солнечном острове и не знать, как оттуда выбраться. Или, что еще хуже, знать, как это сделать, но не решаться, боясь не вернуться в безопасное место.
Теперь, когда она знала его имя и его преступление, романтика утренней пробежки не была испорчена этой информацией. Он по-прежнему был осенен благодатью; но теперь она видела тяжесть его тела, тогда как раньше замечала только легкость его шага.
После целой вечности колебаний она решила, что созерцания недостаточно.

Чем крепче становился Марти, тем больше требовал от себя во время утренней пробежки. Круг, который он делал, становился все шире, хотя теперь он покрывал большее расстояние за то же время, что и меньшее. Иногда, чтобы добавить пикантности упражнению, он нырял в лес, не обращая внимания на подлесок и низкие ветви, его ровный шаг вырождался в спонтанную коллекцию прыжков и перебежек. По другую сторону леса находилась запруда, и здесь, если Марти был в настроении, мог остановиться на несколько минут. У запруды жили цапли; трех он уже видел. Скоро наступит время гнездования, и они, вероятно, создадут пару. Интересно, что будет с третьей птицей? Улетит он или она в поисках собственной пары или задержится, замышляя прелюбодеяние? Об этом скажут предстоящие недели.
Иногда, завороженный тем, как Уайтхед наблюдает за ним с верхнего этажа, он замедлял шаг, проходя мимо, в надежде увидеть его лицо. Но наблюдатель был слишком осторожен, чтобы попасться на эту уловку.

Однажды утром она ждала Марти у голубятни, когда он делал длинный поворот назад к дому, и он сразу понял, что ошибся насчет того, что за ним шпионил старик. Вот кто осторожный наблюдатель у верхнего окна. Было всего без четверти семь утра и еще холодно. Она давно ждала, судя по румянцу на щеках и носу. Ее глаза блестели от холода.
Он остановился, выпуская пар, как тяговый двигатель.
– Привет, Марти, – сказала она.
– Привет.
– Ты меня не знаешь.
– Нет.
Она плотнее закуталась в свое шерстяное пальто. Она была худая и выглядела лет на двадцать, не больше. Ее глаза, такие темно-карие, что с трех шагов казались черными, впились в него словно когти. Румяное лицо было широким и без косметики. Она выглядела, подумал он, изможденной. Он выглядел, как ей показалось, изголодавшимся.
– Ты с верхнего этажа, – рискнул сказать он.
– Да. Ты ведь не возражал, что я шпионила? – простодушно осведомилась она.
– С чего бы?
Она протянула тонкую руку без перчатки к каменной стене голубятни.
– Красиво, правда? – сказала она.
Здание никогда раньше не казалось Марти даже интересным, было лишь ориентиром, по которому легко отмерять темп пробежки.
– Это одна из самых больших голубятен в Англии, – сказала она. – Ты об этом знал?
– Нет.
– Внутри бывал?
Он покачал головой.
– Странное место, – сказала она и повела его вокруг бочкообразного здания к двери. Она с трудом открыла ее: от сырости дерево разбухло. Марти пришлось согнуться пополам, чтобы последовать за ней внутрь. Там было еще холоднее, чем снаружи, и он дрожал, пот на лбу и груди остывал, теперь, когда он перестал бежать. Но это было, как она и обещала, странно: всего одна круглая комната с отверстием в крыше, чтобы птицы могли прилетать и улетать. Стены усеяны квадратными отверстиями, по-видимому гнездовыми нишами, расположенными ровными рядами – как окна многоквартирного дома – от пола до крыши. Все они были пусты. Судя по отсутствию экскрементов или перьев на полу, здание не использовалось много лет. Заброшенность придавала ему меланхолический вид; уникальная архитектура делала его бесполезным для любой функции, кроме той, для которой оно было построено. Девушка прошла по утоптанному земляному полу и теперь считала гнездовые ниши, начиная от двери.
– Семнадцать, восемнадцать…
Он смотрел ей в спину. Ее волосы были неровно подстрижены на затылке. Пальто, которое она носила, слишком велико, и даже не ее, догадался он. Кто она такая? Дочь Перл?
Она перестала считать и просунула руку в одно из отверстий, издав тихий возглас первооткрывательницы, когда пальцы нашли что-то. Это тайник, понял он: ему собирались доверить тайну. Она повернулась и показала свое сокровище.
– Я забыла, пока не вернулась, – сказала она, – что здесь прятала.
Это была окаменелость или, скорее, фрагмент одной из них, спиральная раковина, лежавшая на дне какого-то докембрийского моря, прежде чем мир позеленел. В канавках, которые она поглаживала, собирались пылинки. Наблюдая за тем, как она увлечена этим куском камня, Марти вдруг подумал, что девушка не совсем в своем уме. Но эта мысль исчезла, когда она посмотрела на него: ее глаза слишком ясные, взгляд – слишком упрямый. Если в ней и было безумие, то намеренное, сумасшедшинка, которую она с удовольствием принимала. Она улыбнулась ему так, словно знала, о чем он думает: хитрость и обаяние смешались на лице поровну.
– Значит, здесь нет голубей? – сказал он.
– Нет, не было, пока я здесь.
– Даже парочки?
– Если держать лишь несколько птиц, они умирают зимой. Если держишь полную голубятню, птицы согревают друг друга. Но когда их мало, они не вырабатывают достаточно тепла и замерзают до смерти.
Он молча кивнул. Казалось прискорбным, что здание пустует.
– Его надо опять наполнить.
– Не знаю, – ответила она. – Мне нравится, когда все так.
Она сунула окаменелость обратно в тайник.
– Теперь ты знаешь мое особое место, – сказала она, и хитрость исчезла; она была вся очарование. Он был очарован.
– Я не знаю твоего имени.
– Карис, – сказала она и, помолчав, добавила: – Это валлийский.
– О-о.
Он не мог перестать смотреть на нее. Она вдруг смутилась и быстро вернулась к двери, нырнув на свежий воздух. Начался дождь, мягкий моросящий дождь середины марта. Она накинула капюшон своего пальто, он – капюшон спортивного костюма.
– Может, покажешь мне остальное поместье? – спросил он, не уверенный, что это правильный вопрос, но более чем уверенный, что ему не хочется, чтобы разговор закончился здесь без возможности новой встречи. Вместо ответа она издала какой-то неопределенный звук. Уголки ее рта были опущены вниз.
– Завтра? – предложил он.
Теперь она вообще не ответила. Вместо этого направилась к дому. Он поплелся следом, зная, что их разговор увянет, если он не найдет способ сохранить его в живых.
– Странно жить в таком доме и не иметь собеседника, – сказал он.
Это будто задело ее за живое.
– Это папин дом, – просто сказала она. – Мы в нем обитаем.
Папа. Значит, его дочь. Теперь Марти понял, что у нее отцовский рот: гримаса с опущенными уголками рта придавала Уайтхеду весьма стоический вид, а ей – просто печальный.
– Никому не говори, – сказала она.
Марти предположил, что речь об их встрече, но не стал выяснять наверняка. Были вопросы и поважнее, только бы она не сбежала. Он хотел продемонстрировать свой интерес к ней, но не мог придумать, что сказать. Внезапная перемена траектории беседы, которая из эллипса превратилась в зигзаг, сбила его с толку.
– Ты в порядке? – спросил он.
Она бросила на него взгляд, лицо под капюшоном показалось почти скорбным.
– Надо спешить, – сказала она. – Меня ищут.
Карис ускорила шаг, чуть ссутулив плечи и тем самым давая понять, что ему следует отстать. Он подчинился и дал ей возможность вернуться в дом, даже не взглянув в его сторону и не помахав рукой.
Вместо того чтобы вернуться на кухню, где пришлось бы терпеть болтовню Перл на протяжении завтрака, он пошел обратно через поле, обходя голубятню стороной, пока не добрался до забора по периметру, и наказал себя еще одним полным кругом. Когда он вбежал в лес, невольно начал всматриваться в землю под ногами в поисках окаменелостей.

17

Два дня спустя, около половины двенадцатого вечера, он получил весточку от Уайтхеда.
– Я в кабинете, – сказал шеф по телефону. – Хочу поговорить с тобой.
В кабинете, хоть там и было с полдюжины ламп, царила почти полная тьма. Горела только настольная лампа с изогнутой ножкой, но ее свет падал не в комнату, а на груду бумаг. Уайтхед сидел в кожаном кресле у окна. На столе рядом с ним стояла бутылка водки и почти пустой стакан. Он не обернулся, когда Марти постучал и вошел, а просто обратился к нему со своего наблюдательного пункта перед освещенной лужайкой.
– Думаю, пришла пора немного ослабить твой поводок, Штраус, – сказал он. – До сих пор ты прекрасно справлялся. Я очень доволен.
– Благодарю вас, сэр.
– Билл Той будет здесь завтра ночью, Лютер тоже, так что у тебя есть возможность съездить в Лондон.
Прошло восемь недель, почти день в день, с тех пор как он прибыл в поместье, и наконец появился робкий признак того, что здесь можно закрепиться.
– Я попросил Лютера подобрать для тебя машину. Поговори с ним об этом, когда он приедет. И на столе для тебя лежат деньги…
Марти бросил взгляд на стол – там действительно лежала стопка банкнот.
– Ну же, бери.
У Марти зачесались пальцы, но он сдержал свой энтузиазм.
– Это покроет бензин и ночь в городе.
Марти не стал пересчитывать банкноты, просто сложил их и сунул в карман.
– Благодарю вас, сэр.
– Там еще есть адрес.
– Да, сэр.
– Возьми его. Магазин принадлежит человеку по фамилии Галифакс. Он снабжает меня клубникой вне сезона. Не мог бы ты забрать мой заказ, пожалуйста?
– Конечно.
– Это единственное поручение, которое тебе надлежит выполнить. Если вернешься к полудню субботы, остальное время можешь провести на свое усмотрение.
– Спасибо.
Рука Уайтхеда потянулась к стакану с водкой, и Марти подумал, что сейчас он обернется и посмотрит на него; но этого не произошло.
– Это всё, сэр?
– Всё? Полагаю, да. Не так ли?

Прошло много месяцев с тех пор, как Уайтхед ложился спать трезвым. Он пристрастился использовать водку как снотворное, когда начались ночные кошмары: сначала просто стакан или два, чтобы притупить страх, затем постепенно увеличивая дозу, поскольку со временем его организм стал невосприимчив к алкоголю. Он не находил удовольствия в пьянстве. Ему было противно класть кружащуюся голову на подушку и слушать, как от мыслей свистит в ушах. Но еще сильнее он боялся этого страха.
Теперь, когда он сидел, наблюдая за лужайкой, лиса переступила границу света от прожекторов, побледнев от яркой иллюминации, и уставилась на дом. Неподвижность придавала зверю совершенство; глаза на заостренной мордочке блестели, отражая свет. Лиса промедлила лишь миг. Внезапно она почуяла опасность – возможно, собак, – поджала хвост и исчезла. Уайтхед все еще смотрел на то место, откуда она умчалась, долго после того, как лисы и след простыл, надеясь вопреки всему, что она вернется и разделит на некоторое время его одиночество. Но ночью у зверя есть другие дела.
Было время, когда он был лисом: поджарым и проницательным ночным странником. Но все изменилось. Провидение оказалось щедрым, мечты сбывались, и лис, всегда менявший облик, стал жирной и легкой добычей. Мир тоже изменился: он превратился в географию прибылей и убытков. Расстояния сократились до пределов его власти. С течением времени он успел забыть прошлую жизнь. Но в последнее время вспоминал о ней все чаще и чаще. Она возвращалась в блестящих, но укоризненных подробностях, а события вчерашнего дня были как в тумане. Хотя в глубине души он знал: пути назад к благословенному состоянию нет.
Куда вел путь отсюда вперед? Это было путешествие в безнадежное место, где ни один указатель не подскажет, направо ему или налево – все направления равнозначны, – и нет ни холма, ни дерева, ни жилья, чтобы отметить дорогу. Такое место. Такое ужасное место.
Но там он будет не один. В этом нигде  у него будет спутник.
И когда настанет время, и он узрит те края и их владыку, пожалеет, – о Господи, как он пожалеет, – что не остался лисом.

III. Последний европеец

18

Энтони Брир, Пожиратель Бритв, вернулся в свою крошечную квартирку ближе к вечеру, сделал себе растворимый кофе в любимой чашке, затем сел за стол в тусклом свете и начал завязывать петлю. Он с утра знал, что сегодня – тот самый день. Нет нужды спускаться в библиотеку; если со временем они заметят его отсутствие и напишут ему, требуя сообщить, где он, он не ответит. Кроме того, небо на рассвете выглядело таким же грязным, как его простыни, и, будучи рациональным человеком, он подумал: зачем беспокоиться о том, чтобы постирать простыни, когда мир так грязен, и я так грязен, и нет никакого шанса когда-либо очистить то или другое? Лучше раз и навсегда покончить с жалким существованием.
Он много раз видел повешенных. Только фотографии, разумеется, в украденной с работы книге о военных преступлениях с пометкой «Не для общедоступных полок. Выдается только по запросу». Предупреждение распалило его фантазии: вот книга, которую люди не должны видеть. Он сунул ее в сумку, не открывая и зная по названию – «Советские документы о зверствах нацистов», – что эта книга почти так же сладка в предвкушении, как и во время чтения. Но в этом он ошибался. Как бы ни был восхитителен тот день, знать, что в его сумке находится запретное сокровище, наслаждение, – ничто по сравнению с откровениями самой книги. Там были фотографии сгоревших развалин чеховской дачи в Истре и оскверненной резиденции Чайковского. В основном – что еще важнее – там имелись фотографии погибших. Некоторые из них были свалены в кучи, другие лежали в кровавом снегу, замерзшие. Дети с проломленными черепами, люди в окопах с простреленными лицами, другие – со свастикой, вырезанной на груди и ягодицах. Но для жадных глаз Пожирателя Бритв лучшими фотографиями были повешенные. На одного Брир смотрел очень часто. Снимок изображал красивого молодого человека, которого вздергивали на самодельной виселице. Фотограф застал его в последний момент, когда он смотрел прямо в камеру со слабой и блаженной улыбкой на лице.
Брир хотел, чтобы именно такое выражение обнаружили на его лице, когда взломают дверь этой комнаты и найдут его подвешенным здесь, кружащимся на сквозняке из коридора. Он думал о том, как они будут смотреть на него, охать и ахать, качать головами, удивляясь бледным белым ступням и его смелости в этом невероятном деле. Размышляя, он завязывал и развязывал петлю, решив сделать все настолько профессионально, насколько возможно.
Единственной его тревогой было признание. Несмотря на то, что он изо дня в день работал с книгами, слова не являлись его сильной стороной: они ускользали от него, как красота из его толстых пальцев. Но он хотел сказать что-нибудь о детях, просто чтобы они знали – люди, которые найдут его и сфотографируют, – что имеют дело не с каким-нибудь ничтожеством, а с человеком, который сделал худшие вещи в мире по самым лучшим из возможных причин. Это было крайне важно: чтобы они знали, кто он такой, потому что, вероятно, со временем они поймут его так, как он никогда не мог понять.
Он знал, что существуют методы допроса, применимые даже к мертвецам. Они положат его в холодильник и тщательно осмотрят, а когда изучат снаружи, начнут проверять внутренности, и – ух! – что там найдут… Они отпилят ему верхнюю часть черепа и извлекут мозг; проверят на наличие опухолей, нарежут тонкими ломтиками, как дорогую ветчину, исследуют сотнями способов, чтобы выяснить, почему и как он был устроен. Но ведь это не сработает, правда? Он, как никто другой, должен это знать. Если разрезать живую и прекрасную вещь, чтобы узнать, почему она жива и прекрасна, не успеешь опомниться, как она – уже ни то ни другое, и ты стоишь с кровью на лице и слезами в глазах, чувствуя лишь жуткие угрызения совести. Нет, из его мозга не извлекут ничего, придется искать дальше. Им придется вскрыть его, как застежку-молнию, от шеи до паха, взломать грудную клетку и отворить ребрами наружу – лишь так получится размотать кишки, порыться в животе, жонглируя печенью и легкими. И там, о да, там найдется то, чем можно залюбоваться.
Может, это и было лучшим признанием, размышлял он, в последний раз пробуя петлю. Бесполезно пытаться подобрать правильные слова. Ведь что такое слова вообще? Мусор, бесполезный для горячей сути вещей. Нет, они найдут все, что им нужно знать, если заглянут внутрь него. Историю потерянных детей, славу его мученичества. И они узнают раз и навсегда, что он был из племени Пожирателей Бритв.
Он покончил с петлей, налил себе вторую чашку кофе и принялся закреплять веревку. Сначала он снял лампу, свисавшую с середины потолка, потом привязал петлю на ее место. Веревка держалась крепко. Он на несколько мгновений повис на ней, чтобы убедиться в этом, и хотя балки слегка скрипели, а на голову сыпалась штукатурка, она выдержала его вес.
К этому времени наступил ранний вечер, и он выдохся; усталость делала его более неуклюжим, чем обычно. Он заметался по комнате, приводя ее в порядок. Его жирное, как у свиньи, тело сотрясалось от вздохов, когда он сворачивал испачканные простыни и убирал их с глаз долой, споласкивал свою кофейную чашку и осторожно выливал молоко, чтобы оно не свернулось до того, как кто-нибудь придет. Работая, он включил радио, чтобы заглушить звук опрокидываемого стула, когда придет время: в доме были и другие люди, и он не хотел отсрочки в последнюю минуту. Обычные банальности с радиостанции заполнили комнату: песни о любви, потере и вновь обретенной любви. Злобная и болезненная ложь, от первого слова до последнего.
Когда он закончил приводить комнату в порядок, сил почти не осталось. Он слышал шаги в коридоре и как где-то в доме открывались двери – жильцы других квартир возвращались с работы. Они, как и он, жили одни. Он не знал ни одного из них по имени; никто из них, увидев его в сопровождении полиции, не узнал бы его.
Он полностью разделся и вымылся в раковине, его яички были маленькими, как грецкие орехи, и плотно прилегали к телу, дряблый живот – жир грудей и предплечий – дрожал, когда холод сотрясал его. Удовлетворенный своей чистотой, он сел на край матраса и подстриг ногти на ногах. Затем переоделся в свежевыстиранную одежду: голубую рубашку, серые брюки. На нем не было ни обуви, ни носков. Он стыдился своего тела, его единственной гордостью были ступни.
К тому времени, как он закончил приготовления, почти стемнело, ночь была черной и дождливой. «Пора уходить», – подумал он.
Осторожно поставил стул, взобрался на него и потянулся за веревкой. Петля была, пожалуй, на дюйм или два выше, чем нужно, и ему пришлось встать на цыпочки, чтобы плотно затянуть ее на шее. Он надежно закрепил петлю, слегка маневрируя. Как только узел туго затянулся, прочел молитву и опрокинул стул.
Паника началась немедленно. Его руки, которым он всегда доверял, предали его в этот жизненно важный момент: рванулись к затягивающейся петле, пытаясь ее сдернуть. Падение не сломало шею, но хребет превратился в огромную сороконожку, вшитую в спину, которая теперь извивалась всеми возможными способами, вызывая судороги в ногах. Боль оказалась наименьшей из проблем: по-настоящему мучительным было утратить контроль; обонять смрад опорожненного кишечника, против его воли извергнувшегося в чистые брюки; чувствовать, как пенис затвердел без единой похотливой мысли в лопающейся голове и как пятки бьют по воздуху в поисках опоры, а пальцы впиваются в веревку. Все будто перестало ему принадлежать и слишком пылко сражалось за собственную сохранность, чтобы застыть и умереть.
Но все усилия тела были напрасны – он слишком тщательно все спланировал, чтобы дело пошло наперекосяк. Веревка сильнее натягивалась, конвульсии сороконожки ослабевали. Жизнь, этот незваный гость, скоро уйдет. В голове у него было очень шумно, будто он находился под землей и слышал все звуки, какие она производила. Шорохи, рев мощных скрытых потоков, бульканье расплавленного камня. Брир, великий Пожиратель Бритв, очень хорошо знал землю. Он слишком часто хоронил в ней мертвую красоту и набивал рот почвой в знак раскаяния за содеянное, пережевывал, когда накрывал их пастельные тела. Теперь шум земли заглушил все – его судорожное дыхание, музыку из радиоприемника и гул уличного движения за окном. Зрение тоже ухудшилось: кружевная тьма поползла по комнате, ее узоры пульсировали. Он знал, что поворачивается – видел то кровать, то шкаф, то раковину, – но очертания, которые урывками замечал, становились все более расплывчатыми.
Его тело отказалось от славной битвы. Возможно, язык вывалился наружу, а может, ему почудилось это движение, как и то, что кто-то зовет его по имени.
Внезапно зрение полностью исчезло, и смерть настигла его. Поток сожалений не сопровождал конец, и жизнь с ее накипью из угрызений совести не пронеслась перед глазами в обратном порядке с быстротой молнии. Просто тьма, и еще более темная тьма, а за ней – такая чернота, по сравнению с которой ночь казалась преисполненной сияния. Все завершилось без труда.
Или нет, не завершилось.
Не совсем. Множество неприятных ощущений нахлынуло на него, вторгаясь в уединенность смерти. Легкий ветерок согрел лицо, воздействуя на нервные окончания. Дыхание непрошеным гостем ворвалось в обмякшие легкие, от чего гортань судорожно сжалась.
Он сопротивлялся, не желая воскресать, но спаситель был настойчив. Комната вокруг начала собираться заново. Сначала свет, потом форма. Теперь цвет, хоть и тусклый, грязный. Звуки – огненные реки и жидкий камень – исчезли. Он слышал собственный кашель и чувствовал запах собственной рвоты. Отчаяние насмехалось над ним. Неужели он не преуспеет даже в том, чтобы покончить с собой?
Кто-то произнес его имя. Он покачал головой, но голос раздался снова, и на этот раз его открывшиеся глаза нашли лицо.
Ах, это был не конец: далеко не конец. Он не попал ни в рай, ни в ад. Ни то ни другое не смело соперничать с лицом, в которое он сейчас смотрел.
– Я думал, что потерял тебя, Энтони, – сказал Последний Европеец.

19

Он поправил стул, на котором Брир стоял во время попытки самоубийства, и теперь сидел на нем, выглядя таким же незапятнанным, как всегда. Брир попытался что-то сказать, но язык казался слишком толстым для рта, и, когда он пощупал его, пальцы оказались в крови.
– Ты прикусил язык от энтузиазма, – сказал Европеец. – Какое-то время не сможешь ни есть, ни говорить. Но это заживет, Энтони. Все заживает со временем.
У Брира не было сил подняться с пола; все, что он мог, это лежать там с петлей, туго затянутой вокруг шеи, и глядеть на обрывок веревки, свисающий с крюка для лампы. Европеец, очевидно, просто срезал его и дал телу упасть. Брира затрясло, его зубы стучали, как у обезумевшей обезьяны.
– У тебя шок, – сказал Европеец. – Полежи тут… А я приготовлю чай, да? Сладкий чай – то, что нужно.
Это потребовало некоторых усилий, но Бриру удалось подняться с пола и забраться на кровать. Его брюки были испачканы спереди и сзади: он чувствовал себя отвратительно. Но Европеец не возражал. Он прощал все, Брир знал это. Ни один другой человек, которого Брир когда-либо встречал, не был так способен на прощение; ему было стыдно находиться в обществе и под опекой того, кому гуманность давалась так просто. Этот человек знал его тайную испорченную суть и ни разу не произнес ни слова осуждения.
Приподнявшись на кровати и чувствуя, как в измученном теле вновь появляются признаки жизни, Брир наблюдал за Европейцем, который заваривал чай. Они были очень разными. Брир всегда испытывал благоговейный трепет перед этим человеком. Но разве Европеец не сказал ему однажды: «Я – последний из своего племени, Энтони, как ты – последний из своего. Мы во многом похожи»? Брир не понял значения этого замечания, когда впервые услышал его, но со временем все осознал. «Я – последний настоящий европеец, а ты – последний из Пожирателей Бритв. Мы должны попытаться помочь друг другу». И Европеец продолжал делать именно это, спасая Брира от того, чтобы оказаться пойманным, в двух-трех случаях, празднуя его прегрешения, уча его, что быть Пожирателем Бритв – достойное положение. В обмен на эту науку он почти ничего не просил: пара-тройка незначительных услуг, и все. Но Брир не был настолько доверчив, чтобы не заподозрить, что настанет время, когда Последний Европеец – пожалуйста, зови меня мистер Мамулян, говорил он, но у Брира ни разу не повернулся язык произнести это комичное имя, – этот странный компаньон, в свою очередь, попросит о помощи. И это будет не ерунда, а что-то жуткое; Брир знал – и страшился.
Умирая, он надеялся избежать уплаты долга, черед которой должен был прийти. Чем дольше он находился вдали от мистера Мамуляна – прошло шесть лет с их последней встречи, – тем сильнее воспоминания о нем пугали Брира. Образ Европейца не поблек со временем, совсем наоборот. Его глаза, руки, ласковый голос оставались кристально чистыми, в то время как вчерашние события превращались в туман. Будто Мамулян никогда не уходил совсем и оставил частичку себя в голове Брира, чтобы отполировать свой образ, испачканный временем; чтобы следить за каждым поступком своего слуги.
Неудивительно, что этот человек появился в нужный момент, прервав сцену смерти, прежде чем она успела завершиться. Неудивительно и то, что сейчас он разговаривал с Бриром так, словно они не расставались, он был любящим мужем, а Пожиратель Бритв – преданной женой, и минувших лет словно не бывало. Брир наблюдал, как Мамулян ходит от раковины к столу, готовит чай, находит чайник, расставляет чашки, выполняя каждый домашний акт с гипнотической экономностью. Теперь он знал – долг следует уплатить. Темноты не будет, пока за нее не заплатят. При этой мысли Брир тихо зарыдал.
– Не плачь, – сказал Мамулян, стоявший у раковины, не оборачиваясь.
– Я хотел умереть, – пробормотал Брир. Казалось, его рот набит галькой.
– Ты еще не можешь погибнуть, Энтони. Ты должен мне немного времени. Неужели не понимаешь этого?
– Я хотел умереть, – только и смог повторить Брир в ответ. Он старался не испытывать ненависти к Европейцу, потому что тот знал бы об этом. Он наверняка почувствует это и, возможно, выйдет из себя. Но это было так трудно: сквозь рыдания клокотала обида.
– Неужели жизнь обошлась с тобой плохо? – спросил Европеец.
Брир фыркнул. Ему был нужен не отец-исповедник, а темнота. Неужели Мамулян не может понять, что ему не нужны ни объяснения, ни лечение? Он был дерьмом на ботинке полудурка, самой никчемной и непоправимой вещью в мире. Собственный образ в качестве Пожирателя Бритв, последнего из некогда ужасного племени, сохранял его самооценку нетронутой несколько опасных лет, но фантазия давно потеряла силу, позволявшую обращать мерзость в святость. Один и тот же фокус дважды не сработает. И это был фокус, всего лишь фокус. Брир знал это и еще больше ненавидел Мамуляна за его манипуляции. «Я хочу умереть», – только и смог он подумать.
Он произнес эти слова вслух? Он не слышал, как заговорил, но Мамулян ответил так, будто слышал.
– Конечно, ты хочешь. Я понимаю, правда, понимаю. Ты думаешь, что все это иллюзия: племена и мечты о спасении. Но, поверь мне, это не так. В этом мире еще есть цель. Для нас обоих.
Брир провел тыльной стороной ладони по опухшим глазам и попытался сдержать рыдания. Его зубы больше не стучали – уже кое-что.
– Неужели годы были так жестоки? – спросил Европеец.
– Да, – угрюмо ответил Брир.
Гость кивнул, глядя на Пожирателя Бритв с сочувствием в глазах – или с его адекватной иллюзией.
– По крайней мере, они не заперли тебя, – сказал он. – Ты был очень осторожен.
– Ты научил меня этому, – признал Брир.
– Я показал то, что ты уже знал, но от растерянности не мог продемонстрировать другим людям. Если забыл, могу показать еще раз.
Брир посмотрел на чашку сладкого чая без молока, которую Европеец поставил на прикроватный столик.
– …Или ты мне больше не доверяешь?
– Все изменилось, – пробормотал Брир, ворочая опухшим языком.
Теперь настала очередь Мамуляна вздохнуть. Он снова сел на стул и отхлебнул чаю, прежде чем ответить.
– Да, боюсь, ты прав. Здесь для нас остается все меньше места. Но значит ли это, что мы должны сдаться и умереть?
Глядя на мрачное аристократическое лицо, на затравленные впадины его глаз, Брир начал вспоминать, почему доверял этому человеку. Страх, который он испытывал, таял, гнев тоже. В воздухе повисло спокойствие, и оно просачивалось в организм Брира.
– Пей свой чай, Энтони.
– Спасибо.
– А потом, я думаю, тебе следует сменить брюки.
Брир покраснел; он ничего не мог с собой поделать.
– Твое тело отреагировало совершенно естественно, нечего стыдиться. Этот мир держится благодаря сперме и дерьму.
Европеец негромко рассмеялся в свою чашку, и Брир, не чувствуя насмешки, присоединился к нему.
– Я никогда не забывал тебя, – сказал Мамулян. – Я сказал, что вернусь за тобой, и имел в виду то, что сказал.
Брир покрутил чашку в руках, которые еще дрожали, и встретился взглядом с Мамуляном. Взгляд был таким же непостижимым, каким он его помнил, но он ощутил теплоту в адрес этого человека. Как сказал Европеец, он не забыл и не ушел, чтобы никогда не вернуться. Может, у него были свои причины находиться здесь сейчас или он пришел выжать деньги из давнего должника. Но это лучше, не так ли, чем быть полностью забытым?
– Зачем возвращаться сейчас? – спросил он, отставляя чашку.
– У меня есть дело, – ответил Мамулян.
– И тебе нужна моя помощь?
– Совершенно верно.
Брир кивнул. Слезы полностью прекратились. Чай пошел ему на пользу: он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы задать пару дерзких вопросов.
– А как же я? – пришел вопрошающий ответ.
Европеец нахмурился, услышав эти слова. Лампа рядом с кроватью мигнула, будто лампочка была в критической точке и вот-вот перегорит.
– А как же ты? – переспросил он.
Брир понимал, что находится на опасной почве, но был полон решимости не поддаваться слабости. Если Мамуляну нужна помощь, он должен предоставить что-то взамен.
– Что мне за это будет?
– Ты можешь снова быть со мной, – сказал Европеец.
Брир хмыкнул. Предложение не слишком заманчивое.
– Разве этого недостаточно? – поинтересовался Мамулян. Свет лампы становился все более прерывистым, и Бриру внезапно расхотелось дерзить.
– Ответь мне, Энтони, – настаивал Европеец. – Если у тебя есть возражения, озвучь их.
Мерцание усиливалось, и Брир понял, что совершил ошибку, настаивая на заключении сделки с Мамуляном. Почему он не помнил, что Европеец одинаково ненавидит торговлю и торгашей? Он инстинктивно потрогал борозду от петли на шее. Она была глубокой и не проходила.
– Извини… – сказал он весьма жалким тоном.
Перед тем, как лампочка погасла, он увидел, как Мамулян покачал головой. Еле заметно – будто у него был нервный тик. Затем комната погрузилась в темноту.
– Ты со мной, Энтони? – пробормотал Последний Европеец.
Голос, обычно такой ровный, исказился до неузнаваемости.
– Да… – ответил Брир.
Его глаза почему-то не желали привыкать к темноте с обычной скоростью. Он прищурился, пытаясь разглядеть очертания Европейца в окружающем мраке. Зря утруждался. Через несколько секунд в противоположном конце комнаты что-то вспыхнуло, и внезапно – чудесным образом – Европеец воспылал.
Когда от зловещей пляски огней рассудок Брира пошатнулся, чай и извинения были забыты; тьма и сама жизнь – тоже; осталось лишь время в комнате, вывернутой наизнанку, полной ужасов и лепестков, где можно таращиться во все глаза и, если удастся осознать абсурдность происходящего, тихонько молиться.

20

Оставшись один в убогой однокомнатной квартире Брира, Последний Европеец сел и разложил пасьянс своей любимой колодой карт. Пожиратель Бритв оделся и вышел, чтобы насладиться ночью. Сосредоточившись, Мамулян мог отыскать паразита мысленным усилием и попробовать на вкус то, что испытывал другой человек. Но у него не было аппетита к подобным играм. Кроме того, он прекрасно знал, что будет делать Пожиратель Бритв, и это вызывало у него неприкрытое отвращение. Все плотские устремления, обычные или извращенные, приводили его в ужас, и с возрастом гадливость усиливалась. Бывали дни, когда он едва мог смотреть на человеческое животное, не замечая блуждающего блеска его глаз или тошнотворного розового языка. Но Брир был полезен в предстоящей борьбе, и причудливые желания позволяли ему понимать, пусть и в грубом приближении, трагедию Мамуляна; понимание делало его более покладистым помощником, чем обычные товарищи, которых Европеец терпел на протяжении своей весьма долгой жизни.
Большинство мужчин и женщин, которым Мамулян доверял, предали его. Эта закономерность повторялась так часто на протяжении десятилетий, что он был уверен, что однажды станет нечувствительным к боли, которую причиняли предательства. Но он так и не достиг драгоценного безразличия. Жестокость других людей – их бессердечное обращение с ним – никогда не переставала ранить его, и хотя он протягивал свою милосердную руку ко всевозможным искалеченным душам, неблагодарность была непростительна. Может, размышлял он, когда эндшпиль закончится – он соберет свои долги кровью, страхом и ночью, – вероятно, он избавится от ужасного зуда, мучившего день и ночь, подталкивающего без надежды на покой к новым амбициям и новым предательствам. Может, когда все это закончится, он сможет лечь и умереть.
Колода в его руке была порнографической. Он играл ею, только когда ощущал в себе силу, причем делал это в одиночестве. Работа с образами крайней чувственности была испытанием, которое он сам себе определил: если уж терпеть неудачу, пусть этого никто не увидит. Но сегодня мерзость карт обозначала лишь человеческий разврат; их можно было перевернуть рубашками вверх и не огорчаться. Он даже оценил остроумие колоды: каждая масть подробно описывала разные области сексуальной активности, числовые значения были вписаны в замысловато вырисованные картинки. Червы представляли мужское/женское соитие, хотя ни в коем случае не ограничивались миссионерской позицией. Пики изображали оральный секс, от простой фелляции до более сложных разновидностей. Трефы – анальный; на числовых картах была гомосексуальная и гетеросексуальная содомия, на фигурных – совокупления с животными. Бубны, самая изящная из мастей, описывали садомазохизм, и здесь воображение художника не знало границ. На этих картах мужчины и женщины терпели всевозможные унижения, их измученные тела несли ромбовидные раны, обозначающие каждую карту.
Самым вульгарным в колоде был джокер-копрофил, с вытаращенными от жадности глазами сидящий перед тарелкой с дымящимися экскрементами; покрытая струпьями обезьяна с лысой мордой, ужасно похожей на человеческую, демонстрировала зрителю обнаженный сморщенный зад.
Мамулян взял карту и внимательно рассмотрел картинку. Ухмыляющаяся физиономия жрущего дерьмо шута вызвала полную горечи улыбку на его бескровных губах. Это, несомненно, был безупречный портрет человека как такового. Другие картинки на картах, с их претензиями на любовь и физическое наслаждение, лишь на время скрывали эту ужасную истину. Рано или поздно, каким бы зрелым ни было тело, каким бы прекрасным ни было лицо, какое бы богатство, власть или вера ни маячили впереди, человека подводили к столу, стонущему под тяжестью его собственных экскрементов, и заставляли есть, даже если его инстинкты бунтовали.
Вот для чего он здесь – чтобы заставить человека жрать дерьмо.
Он бросил карту на стол и разразился лающим смехом. Недалек час мучений, час жутких сцен.
Нет в мире пропасти настолько глубокой, пообещал он комнате, картам и чашкам, всему нечистому миру.
Нет в мире пропасти настолько глубокой.

IV. Танец скелетов 

21

Человек в подземке называл созвездия:
– Андромеда… Ursa, Медведица… Cygnus, Лебедь…
Его монолог по большей части игнорировали, хотя, когда двое парней велели ему заткнуться, он ответил, почти не изменив ритм именования, с улыбкой вставив «вы за это сдохнете» между одной звездой и другой. Ответ заставил крикуна умолкнуть, и сумасшедший вернулся к наблюдению за небом.
Той воспринял это как добрый знак. В последнее время его сильно занимали знамения, хотя он никогда не считал себя суеверным. Возможно, католицизм матери, который он отверг в раннем возрасте, наконец отыскал выход. Вместо мифов о непорочном зачатии и пресуществлении  он находил смысл в небольших совпадениях – избегании стоячих лестниц и выполнении полузабытых ритуалов с рассыпанной солью. Все это началось недавно – всего год или два назад, – с женщины, с которой он собирался встретиться и на этот раз: ее звали Ивонн. Не то чтобы она была богобоязненной. Вовсе нет. Но утешение, которое она принесла в его жизнь, принесло с собой и опасность его исчезновения. Вот что заставляло Тоя быть осторожным с лестницами и почтительно относиться к соли: страх потерять ее. С появлением в его жизни Ивонн у него появилась новая причина поддерживать дружеские отношения с судьбой.
Он познакомился с ней шесть лет назад. Тогда она работала секретарем в британском филиале немецкой химической корпорации. Жизнерадостная, симпатичная женщина лет тридцати пяти, чья официальность, как он догадался, скрывала изобильные юмор и теплоту. Его с самого начала влекло к ней, но природная нерешительность в подобных вопросах и значительная разница в возрасте удерживали от попыток заговорить. В конце концов Ивонн сломала лед между ними, комментируя мелочи в его внешности – недавнюю стрижку, новый галстук, – и таким образом делая свой интерес к нему совершенно очевидным. Как только сигнал был подан, Той предложил поужинать, и она согласилась. Так начались самые счастливые месяцы в жизни Тоя.
Он не был слишком эмоциональным человеком. Отсутствие крайностей в характере сделало его полезной частью окружения Уайтхеда, и он лелеял свою сдержанность как пользующийся спросом товар, пока, к тому времени, когда встретил Ивонн, едва не уверился в истинности собственного рекламного лозунга. Именно она первая назвала его «холодной рыбой»; именно она научила (это был трудный урок) тому, как важно проявлять слабость если не перед всем миром, то, по крайней мере, перед близкими людьми. Это отняло у него много времени. Ему было пятьдесят три, когда они встретились, и новый образ мыслей шел вразрез с его натурой. Но она не сдавалась, и постепенно лед начал таять. Как только это случилось, он удивился, как вообще мог прожить жизнь, которую вел в течение предыдущих двадцати лет, жизнь раба человека, чье сострадание ничтожно, а эго чудовищно. Он видел глазами Ивонн жестокость Уайтхеда, его высокомерие и мифотворчество, и, хотя он надеялся, что его внешнее отношение к хозяину не изменилось, под примирением и смирением все чаще закипала обида, приближавшаяся к ненависти. Только теперь, по прошествии шести лет, Той мог размышлять о своих противоречивых чувствах к старику и даже сейчас обнаружил, что забывает худшее; по крайней мере, когда он был вне сферы влияния Ивонн. Находясь в доме и подчиняясь прихотям Уайтхеда, было трудно сохранить образ мыслей, которым она его наделила, увидеть священное чудовище таким, каким оно было на самом деле: монструозным, но далеко не священным.
Через двенадцать месяцев Той перевез Ивонн в дом, купленный для него Уайтхедом в Пимлико: это было убежище от мира «Корпорации Уайтхед», о котором старик никогда не спрашивал, место, где они с Ивонн могли разговаривать – или молчать – вместе; где он мог предаваться своей страсти к Шуберту, а она – писать письма своей семье, разбросанной по всему земному шару.
В тот вечер, вернувшись домой, он рассказал ей о человеке, называвшем созвездия в метро. Она нашла эту историю бессмысленной, не увидела в ней никакой романтики.
– Я просто подумал, что это странно, – сказал он.
– Полагаю, что так, – ответила она, ничуть не смутившись, и вернулась к приготовлению ужина. Через несколько слов она остановилась.
– Что случилось, Билли?
– А почему что-то должно случиться?
– Всё в порядке?
– Да.
– Неужели?
Она всегда быстро вынюхивала его секреты. Он сдался еще до того, как она по-настоящему взялась за дело; обман не стоил усилий. Он погладил свой сломанный нос – привычный жест, означающий нервозность. Потом сказал:
– Все рухнет. Все без остатка.
Его голос задрожал и сорвался. Когда стало ясно, что он не собирается вдаваться в подробности, она поставила тарелки и подошла к его стулу. Он почти испуганно поднял глаза, когда она коснулась его уха.
– О чем ты думаешь? – спросила она мягче, чем раньше.
Он взял ее за руку.
– Возможно, придет время… не так уж и много осталось… когда я попрошу тебя уйти со мной, – сказал он.
– Уйти?
– Просто встать и уйти.
– Куда?
– Это я еще не продумал. Мы просто уйдем. – Он замер и уставился на ее пальцы, которые были переплетены с его пальцами. – Ты пойдешь со мной? – наконец спросил он.
– Конечно.
– Не задавая вопросов?
– Что происходит, Билли?
– Я сказал: не задавая вопросов.
– Просто уйти?
– Просто уйти.
Она долго и пристально смотрела на него: он был совершенно измучен, бедняжка. Старый пердун, обосновавшийся в Оксфорде, совсем его заездил. Как же она ненавидела Уайтхеда, пусть и никогда с ним не встречалась.
– Да, конечно, я пойду, – ответила она.
Он молча кивнул. Ей показалось, что он сейчас заплачет.
– Когда же? – сказала она.
– Даже не знаю. – Он попытался улыбнуться, но улыбка выглядела неуместной. – Вероятно, в этом не будет необходимости. Но я думаю, что все рухнет, и, когда это произойдет, я не хочу, чтобы мы были там.
– Ты говоришь так, будто приближается конец света.
Он не ответил. Она не стала напирать, выпытывая ответы: он был слишком хрупким.
– Всего один вопрос, – отважилась Ивонн, подразумевая, что это для нее очень важно. – Ты что-то натворил, Билли? Я имею в виду, что-то незаконное? Дело в этом?
Его кадык дернулся вверх-вниз, когда он проглотил свое горе. Ей предстояло еще многому его научить – как дать волю своим чувствам. Он хотел этого: она видела, как много бурлит в его глазах. Но там, на данный момент, оно и останется. Она знала, что лучше не давить. Он только замкнется. И он нуждался в ее нетребовательном присутствии больше, чем она нуждалась в ответах.
– Все в порядке, – сказала она, – не надо мне ничего говорить, если не хочешь.
Он так крепко сжимал ее руку, что ей казалось, они никогда не расцепятся.
– О, Билли. Ничего страшного, – пробормотала она.
И он снова не ответил.

22

Старые места были почти такими же, какими Марти их помнил, но он чувствовал себя там призраком. На заваленных мусором проулках, где дрался и бегал мальчишкой, появились новые бойцы и, как он подозревал, более серьезные игры. Судя по страницам воскресных бульварных газет, чумазые десятилетки были нюхачами клея. Они вырастут бесправными, превратятся в торчков и толкачей; им на все и всех плевать, включая самих себя.
Конечно, он был подростком-преступником. Воровство здесь являлось обрядом посвящения. Но обычно это была ленивая, почти пассивная форма воровства: подкрасться к чему-нибудь и уйти с этим или уехать. Если кража выглядела слишком проблематичной, ну ее. Есть много других блестящих штучек, которые можно стырить. Это не было преступлением в том смысле, как он понял позже. Сорочий инстинкт в действии: хватай, что плохо лежит, никогда не причиняй большого зла, а если тебе не подфартило – удирай что есть мочи.
Но эти дети – на углу Нокс-стрит их было несколько – выглядели более смертоносной породой. Хотя они выросли в одной и той же тусклой среде, Марти и новички, с ее малочисленными и жалкими пародиями на зеленые насаждения, стенами с верхом из колючей проволоки и битого стекла, безжалостным бетоном, – хотя это у них общее, он знал, что им нечего сказать друг другу. Их отчаяние и апатия пугали его: он чувствовал за ними пустоту. Не то место, где сто́ит вырасти – как эта улица и любая из них. В каком-то смысле он был рад, что его мать умерла прежде, чем худшие перемены изуродовали окрестности.
Он добрался до номера двадцать шесть. Дом перекрасили. Во время одного из визитов Чармейн сказала, что Терри, один из ее шуринов, сделал это по ее просьбе пару лет назад, но Марти забыл, новый цвет – тоже, и после того, как он столько лет представлял себе его зеленым и белым, увиденное стало плевком в душу. Работу выполнили плохо, косметически: краска на подоконниках уже вздулась и начала облупляться. Сквозь стекло было видно, что кружевные занавески, которые он всегда ненавидел, заменили на штору, и она опущена. На подоконнике внутри стояла коллекция фарфоровых фигурок – свадебные подарки, собиравшие пыль, запертые в брошенном пространстве между шторой и стеклом.
У него все еще были ключи, но он не мог заставить себя ими воспользоваться. Кроме того, Чармейн, вероятно, сменила замок. Он нажал кнопку звонка. В доме не зазвенело, а Марти знал, что звонок слышно с улицы, так что он явно не работал. Он постучал костяшками пальцев в дверь.
С полминуты изнутри не доносилось ни звука. Затем наконец он услышал шаркающие шаги (по его предположению, на ней были сандалии без задников, от этого походка делалась неряшливой). Чармейн открыла дверь. Она была без макияжа, и нагота лица сделала реакцию на его появление еще более очевидной: Чармейн неприятно удивилась.
– Марти, – только и смогла вымолвить она. Ни приветливой улыбки, ни слез.
– Я мимо проходил, – сказал он, стараясь казаться беспечным. Но было очевидно, что он совершил тактическую ошибку с того момента, как она его увидела.
– Я думала, тебя не выпускают… – сказала она и тут же исправилась: – То есть ты знаешь, я думала, тебе нельзя выходить из поместья.
– Я попросил особого разрешения, – сказал он. – Можно мне войти или мы поговорим на пороге?
– Э-э… ну да. Конечно.
Он шагнул внутрь, и она закрыла за ним дверь. В узком коридоре возникла неловкая пауза. Их близость, казалось, требовала объятий, но он чувствовал, что не может, а она не хочет сделать этот жест. Она пошла на компромисс с явно искусственной улыбкой, сопровождаемой легким поцелуем в щеку.
– Прости, – сказала она, извиняясь непонятно за что, и повела его по коридору на кухню. – Я просто не ожидала тебя увидеть, вот и все. Заходи. Боюсь, здесь царит хаос.
В доме стоял затхлый запах, будто его требовалось хорошенько проветрить. Стирка и сушка на радиаторах делали атмосферу душной, как в сауне в Приюте.
– Садись, – сказала она, забирая с одного из кухонных стульев пакет с несортированными продуктами. – Я только закончу здесь.
На кухонном столе лежала вторая охапка грязного белья – гигиенично, как всегда, – и она принялась загружать его в стиральную машину, нервно болтая и не глядя ему в глаза, сосредоточившись на том, что было под рукой: полотенца, белье, блузки. Он не узнал ни одного предмета одежды и обнаружил, что роется в грязных вещах в поисках чего-то, в чем видел ее раньше. Если не шесть лет назад, то во время посещения тюрьмы. Но все было новым.
– …Я просто не ожидала, что ты… – говорила она, закрывая машину и загружая в нее порошок. – Я была уверена, что ты позвонишь первым. И посмотри на меня: я похожа на мокрую тряпку. Боже, почему сегодня у меня столько дел…
Она закончила с машиной, закатала рукава свитера, спросила: «Кофе?» – и, не дожидаясь ответа, повернулась к чайнику, чтобы сварить напиток.
– Ты хорошо выглядишь, Марти, честное слово.
Откуда она знает? Едва взглянула на него в вихре бурной деятельности. А он… он не мог отвести от нее глаз. Сидел и смотрел, как она возле раковины выжимает тряпку, чтобы вытереть столешницу, и за шесть лет ничего не изменилось – по крайней мере, не всерьез, – только несколько морщинок прибавилось на их лицах. У него было чувство, похожее на панику, которое нужно было сдерживать из страха оказаться дураком.
Она приготовила ему кофе; посетовала на изменения в районе; поведала о том, как Терри выбирал краску для фасада; рассказала, сколько стоит проезд в метро от Майл-энда до Уондсворта; о том, как хорошо он выглядит – «Ты действительно так выглядишь, Марти, я не просто так говорю», – она говорила обо всем, кроме нужного. Это совсем не похоже на Чармейн и причиняло боль. Он знал, что ей тоже больно. Она просто тянула время рядом с ним, заполняя минуты пустой болтовней, пока он в отчаянии не сдался и не ушел.
– Послушай, – сказала она. – Мне нужно переодеться.
– Идешь гулять?
– Да.
– А-а.
– …Если бы ты сказал, Марти, я бы освободила место. Почему ты не позвонил?
– Может, как-нибудь сходим куда-нибудь перекусить? – предложил он.
– Возможно.
Какая злобная уклончивость.
– …Прямо сейчас я вся в делах.
– Я бы хотел поговорить с тобой. Ну, ты понимаешь – всерьез.
Она начинала нервничать: он хорошо знал признаки этого состояния. А она чувствовала его пристальный взгляд. Взяла кофейные кружки и отнесла их в раковину.
– Мне действительно надо бежать, – сказала Чармейн. – Сделай себе еще кофе, если хочешь. Банка в… ну, ты в курсе, где она. Тут осталось много твоих вещей, знаешь ли. Журналы по мотоциклам и прочее. Я все для тебя рассортирую. Прости. Мне нужно переодеться.
Она поспешила – определенно, помчалась, подумал он – в коридор и поднялась наверх. Он слышал, как она тяжело передвигается: она никогда не была легконогой. В ванной бежала вода. В туалете спустили воду. Он прошел из кухни в заднюю комнату. Пахло старыми сигаретами, а пепельница, стоявшая на подлокотнике нового дивана, была полна до краев. Он стоял в дверном проеме и смотрел на предметы в комнате, как смотрел на грязное белье, ища что-то знакомое. Такого было очень мало. Часы на стене – свадебный подарок и остались на том же месте. Стереосистема в углу была новой, модной модели, которую Терри, вероятно, приобрел для нее. Судя по пыли на крышке, ею редко пользовались, а коллекция пластинок, беспорядочно сложенных рядом, была такой же маленькой, как всегда. Интересно, среди них осталась копия песни Бадди Холли «True Love Ways» ? Они играли ее так часто, что пластинка, должно быть, истончилась; танцевали под нее вместе в этой самой комнате – не совсем танцевали, но использовали музыку как предлог, чтобы обнять друг друга, будто оправдания необходимы. Это была одна из тех любовных песен, которые заставляли его чувствовать себя романтичным и несчастным одновременно, словно каждая фраза заряжена утратой любви, которую она праздновала. Таковы лучшие песни о любви, и самые правдивые.
Не в силах оставаться в этой комнате, он поднялся наверх.
Она еще находилась в ванной. На двери не было замка: в детстве Чармейн заперли в ванной, и она испытывала ужас оттого, что это повторится, поэтому настаивала на отсутствии замков на всех внутренних дверях в доме. Нужно было насвистывать, сидя на унитазе, чтобы к тебе случайно не вошли. Он распахнул дверь. На ней были только трусики, и она, подняв руку, брила подмышку; поймала его взгляд в зеркале, затем вновь занялась своим делом.
– Не нужен мне кофе, – запинаясь, сказал он.
– Привык к дорогим сортам, да? – сказала она.
Ее тело было в нескольких футах от него, и он почувствовал притяжение. Он знал каждую родинку на ее спине, знал места, где прикосновение заставит ее смеяться. Такая фамильярность была своеобразным проявлением чувства собственности, он это ощущал; она владела им по тем же причинам, если бы воспользовалась своим правом. Он подошел к ней, положил кончики пальцев ей на поясницу и провел ими вверх по позвоночнику.
– Чармейн.
Она снова посмотрела на него в зеркало – первый непоколебимый взгляд, которым она одарила его с тех пор, как он появился в доме, – и он понял, что надежда на физическую близость между ними была напрасной.
– Я не свободна, Марти, – просто сказала она.
– Мы все еще женаты.
– Я не хочу, чтобы ты оставался. Прости.
Вот как она начала эту встречу: «Прости». Теперь хотела закончить точно так же, без искренних извинений, просто вежливо отмахнувшись.
– Я так часто думал об этом, – сказал он.
– Я тоже, – ответила она. – Но я перестала думать об этом пять лет назад. Ничего хорошего из этого не выйдет – ты знаешь это не хуже меня.
Теперь его пальцы лежали на ее плече. Он был уверен, что в их соприкосновении был заряд, жужжащее возбуждение, которым обменивались ее плоть и его. Ее соски затвердели; возможно, от сквозняка с лестничной площадки, а возможно, от его прикосновения.
– Я бы хотела, чтобы ты ушел, – очень тихо сказала она, глядя в раковину. В ее голосе чувствовалась дрожь, которая легко могла перерасти в слезы. Он хотел, чтобы она заплакала, как бы это ни было стыдно. Если она заплачет, он поцелует ее, чтобы утешить, и утешение окрепнет, когда она смягчится, и они закончат в постели; он знал это. Вот почему она так упорно боролась, чтобы ничего не показать, зная сценарий так же хорошо, как и он, и решив не оставлять себя открытой для его привязанности.
– Пожалуйста, – повторила она с непререкаемой решимостью. Его рука соскользнула с ее плеча. Между ними не было никакой искры, он все выдумал. Что было, то прошло.
– Может, как-нибудь в другой раз. – Он пробормотал клише, словно чувствуя на языке яд.
– Да, – ответила она, довольная тем, что в ее голосе прозвучала примирительная нотка, хотя и неубедительная. – Но сначала позвони мне.
– Провожать не надо.

23

Он бродил около часа, уворачиваясь от толп школьников, которые возвращались домой, затевая по пути драки и задирая носы. Даже здесь были признаки весны. Природа едва ли могла быть щедрой в таких стесненных обстоятельствах, но она делала, что могла. В крошечных палисадниках и в оконных ящиках цвели цветы; несколько молодых деревьев, переживших вандализм, выпустили милые зеленые листья. Если они переживут несколько сезонов холода и злобы, то вырастут достаточно большими, чтобы птицы могли в них гнездиться. Ничего экзотического: в лучшем случае драчливые скворцы. Но деревья будут давать тень в разгар лета и насест для луны, которую можно будет заметить, выглянув из окна спальни однажды ночью. Он обнаружил, что полон таких неуместных мыслей – луна и скворцы, – как впервые влюбленный юноша. Возвращение было ошибкой; это жестокость по отношению к себе, причинившая боль и Чармейн. Бесполезно возвращаться и извиняться, это лишь усугубит ситуацию. Он позвонит ей, как она и предлагала, и пригласит на прощальный ужин. Тогда он скажет ей – или, может, соврет, – что готов расстаться навсегда и надеется видеть ее время от времени, и они попрощаются цивилизованно, без вражды, и она вернется к той жизни, которую сама для себя строит, а он вернется к своей. К Уайтхеду, к Карис. Да, к Карис.
Вдруг слезы нахлынули на него, как ярость, разрывая на куски. Он стоял посреди незнакомой улицы, ослепленный ими. Школьники толкали его, когда пробегали мимо, некоторые оборачивались, а другие, видя его страдания, обзывали на ходу. Это нелепо, сказал он себе, но непристойности не остановят поток слез. Поэтому он брел, прижав руки к лицу; зашел в переулок и оставался там, пока приступ не закончился. Какая-то его часть чувствовала себя отстраненной от всплеска эмоций. Она посмотрела, эта нетронутая часть, на его рыдающее «я» и покачала головой, презирая его слабость и смятение. Он терпеть не мог, когда мужчины плачут, это смущало. Но какой толк отрицать правду? Потерянность – вот что Марти чувствовал, он потерян и напуган. За это стоило поплакать.
Когда слезы иссякли, Марти почувствовал себя лучше, но его трясло. Он вытер лицо и стоял в глубине переулка, пока не пришел в себя.
Было четыре сорок. Он уже побывал в Холборне и забрал клубнику; это его главное задание по приезде в город. Теперь, когда с делом покончено и он повидался с Чармейн, остаток ночи раскинулся перед ним в ожидании удовольствий. Но Марти утратил бо`льшую часть энтузиазма по поводу ночных приключений. Через некоторое время пабы откроются, и он сможет выпить пару стаканчиков виски. Это поможет избавиться от судорог в животе. Может, снова разожжет его аппетит, но он сомневался в этом.
Чтобы занять время до открытия пабов, он побрел в торговый район, появившийся за два года до того, как Марти угодил в тюрягу: бездушный лабиринт белых плиток, пластмассовых пальм и кричащих магазинов класса люкс. Теперь, спустя десять лет после постройки, он выглядел почти готовым к сносу. Испещрен граффити, пассажи и лестницы грязные, многие магазины закрыты, другие настолько лишены очарования или клиентуры, что единственным вариантом для владельцев стало все сжечь однажды ночью, получить страховку и удрать. Он отыскал маленький газетный киоск, где сидел одинокий пакистанец, купил пачку сигарет и вернулся тем же маршрутом в «Затмение».
Паб едва успел открыться и почти пустовал. Парочка скинхедов играла в дартс; в лаунж-баре кто-то праздновал: нестройный хор «с днем рождения, дорогая Морин» проплыл мимо. Телевизор был включен, шли вечерние новости, но из-за шума празднующих он почти ничего не слышал, да его это и не интересовало. Взяв в баре виски, он сел и принялся курить сигарету из купленной пачки. Марти чувствовал себя опустошенным. Спиртное, вместо того чтобы зажечь в нем искру, еще сильнее налило конечности свинцом.
Его мысли блуждали. Свободные ассоциации причудливо комбинировали образы. Карис, он и Бадди Холли. Эта песня, «True Love Ways», играла в голубятне, пока он танцевал с девушкой на холодном воздухе.
Когда он вытряхнул фантазии из головы, у барной стойки объявились новые посетители: группа молодых людей производила достаточно шума, в основном громогласного смеха, чтобы заглушить звук телевизора и празднование дня рождения. Один из них явно был центром веселья – долговязый, подвижный малый с улыбкой, достаточно широкой, чтобы играть на ней Шопена. Марти потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он знает этого клоуна: Флинн. Из всех людей, с которыми он мог столкнуться на этой территории, Флинн был чуть ли не последним. Марти привстал, когда взгляд Флинна – почти магическое совпадение – скользнул по комнате и упал на него. Марти замер, как актер, забывший свою следующую реплику, не в силах ни двинуться вперед, ни отступить. Он не был уверен, что готов принять дозу Флинна. Затем лицо комика озарилось узнаванием, и отступать было поздно.
– Господи Иисусе, мать твою, – сказал Флинн. Ухмылка исчезла, на мгновение сменившись выражением полного замешательства, а затем вернулась, засияв пуще прежнего. – Посмотрите, кто у нас тут?
Он шел к Марти, приветственно раскинув руки, под хорошо скроенным пиджаком виднелась самая вычурная рубашка, которую когда-либо создавало человечество.
– Черт возьми! Марти! Марти!
Они наполовину обнялись, наполовину пожали друг другу руки. Это было трудное воссоединение, но Флинн с деловитостью коммивояжера старался преодолеть все трещины.
– Подумать только… Из всех людей. Из всех людей!
– Привет, Флинн.
Марти почувствовал себя бедным родственником перед этой машиной, фонтанирующей радостью – сплошь остроты и яркие цвета. Улыбка сияла на лице Флинна как прибитая, и он уже вел Марти к барной стойке, представляя собравшихся (Марти расслышал половину имен, но никого не узнал), а потом настал черед двойного бренди для всех, чтобы отпраздновать его возвращение домой.
– Не знал, что ты так скоро выйдешь, – сказал Флинн, поднимая тост за свою жертву. – Выпьем за хорошее поведение.
Остальные члены группы даже не попытались прервать словесный поток учителя, вместо этого стали переговариваться меж собой, оставив Марти на милость Флинна. Он почти не изменился. Стиль одежды, конечно, другой: он был одет, как всегда, согласно прошлогодней моде; а еще начал терять волосы, которые довольно быстро редели. В остальном он остался тем же остроумным жуликом, как раньше, и не преминул выложить сверкающую коллекцию измышлений на рассмотрение Марти. Его участие в музыкальном бизнесе, связи в Лос-Анджелесе, планы открыть студию звукозаписи по соседству…
– Я много думал о тебе, – сказал он. – Задавался вопросом, как у тебя дела. Я собирался навестить тебя, но не думал, что ты поблагодаришь меня за это. – Он был прав. – Кроме того, меня тут вечно нет, понимаешь? Так скажи мне, старина, как поживаешь?
– Я пришел повидать Чармейн.
– О! – Он, кажется, почти забыл, кто она такая. – Она в порядке?
– Так себе. А у тебя, судя по рассказу, все хорошо.
– У меня, знаете ли, были неприятности, но у кого их нет? Но со мной все в норме, ты же знаешь. – Он понизил голос до едва слышного шепота. – В наши дни большие деньги связаны с наркотой. Не с травкой, а с серьезными веществами. В основном, я занимаюсь кокаином; иногда хмурым . Я не люблю иметь с ним дело, но… у меня дорогие пристрастия.
Он скорчил гримасу «до чего докатился этот мир», повернулся к бармену, чтобы заказать еще выпивки, а затем продолжил изливать безостановочный поток замечаний, напыщенных и близких к непристойным. После первоначального сопротивления Марти обнаружил, что поддается ему. Перед напором этой изобретательности было так же трудно устоять, как и прежде. Лишь изредка он останавливался, чтобы задать вопрос слушателям, и Марти это вполне устраивало. Он мало что хотел рассказать. Так было всегда. Флинн – грубый мальчишка, быстрый и ловкий; Марти – тихий, со всеми сомнениями. Как альтер эго друг друга. Снова оказавшись рядом с Флинном, Марти почувствовал большое облегчение.
Вечер пролетел быстро. Люди присоединялись к Флинну, пили с ним и уходили после того, как придворный шут их некоторое время развлекал. Среди толпы выпивох было несколько знакомых Марти и несколько неприятных встреч, но все оказалось проще, чем он ожидал, благодаря дружелюбию Флинна. Около десяти пятнадцати он вышел на четверть часа – «Просто надо уладить одно маленькое дельце…» – и вернулся с пачкой денег во внутреннем кармане, которые тут же начал тратить.
– Что тебе нужно, – сказал он Марти, когда они оба достаточно напились, – так это хорошая женщина. Нет, – он хихикнул, – нет, нет, нет. Что тебе нужно, так это плохая женщина.
Марти кивнул, чувствуя, как его голова болтается на шее.
– Две в одной, – сказал он.
– Давай найдем нам даму, а? Так мы и сделаем?
– Сойдет.
– Я имею в виду, что тебе нужна компания, дружище, и мне тоже. Я чуток подрабатываю на этом поле в свободное время, знаешь? Есть несколько свободных дам. Мы тебя обслужим как следует.
Марти был слишком пьян, чтобы спорить. Кроме того, мысль о женщине – купленной или соблазненной, какая, к черту, разница? – была лучшей идеей, которую он слышал за долгое время. Флинн ушел, позвонил по телефону и вернулся с хитрым видом.
– Никаких проблем, – сказал он. – Никаких проблем вообще. Еще по стаканчику – и в путь.
Как ягненок Марти последовал его примеру. Они выпили еще по стаканчику, затем, пошатываясь, вышли из «Затмения» и направились к машине Флинна, «Вольво», знававшей лучшие времена. Через пять минут они подъехали к дому посреди частных владений. Дверь открыла симпатичная чернокожая.
– Урсула, это мой друг Марти. Марти, поздоровайся с Урсулой.
– Привет, Урсула.
– Где бокалы, милая? Папа купил бутылку.
Они выпили еще немного вместе, а затем поднялись наверх; только тогда Марти понял, что Флинн не собирается уходить. Намечался ménage à trois, как в старые добрые времена. Его первоначальное беспокойство исчезло, когда девушка начала раздеваться для них. Выпивка избавила его от скованности, и он сел на кровать, поощряя ее раздевание, смутно сознавая, что Флинн, вероятно, так же развлекается его очевидным желанием, как и девушкой. Пусть смотрит, подумал Марти, это его вечеринка.
В маленькой, плохо освещенной спальне тело Урсулы казалось вылепленным из черного масла. Между ее полных грудей поблескивал маленький золотой крестик. Кожа тоже блестела, каждая пора была отмечена крошечной капелькой пота. Флинн начал раздеваться, Марти последовал его примеру – стягивая джинсы, он споткнулся, потому что не сводил глаз с девушки, которая села на кровати и прижала руки к паху.
За этим последовала быстрая реабилитация в ремесле секса. Как пловец, вернувшийся в воду после долгих лет отсутствия, он вскоре вспомнил о гребках и в течение следующих двух часов собирал воспоминания пригоршнями, на пото́м: то, как перевел взгляд с веселого лица Урсулы на Флинна и увидел, что тот сосет пальцы на ее ногах; то, как Урсула ворковала, словно черная голубка, над его эрекцией, прежде чем проглотить ее до корня; то, как Флинн облизывал руки и ухмылялся, облизывал и ухмылялся. И, наконец, они поделили Урсулу на двоих; Флинн пристроился сзади, воплощая то, что, по его словам, делал с женщинами еще в одиннадцать лет.
Потом они вместе задремали. Где-то в середине ночи Марти пошевелился и увидел, как Флинн одевается и тихо уходит. Вероятно, домой, где бы ни был дом в эти дни и ночи.

24

Он проснулся незадолго до рассвета, на несколько секунд потеряв ориентацию, пока не услышал рядом ровное дыхание Урсулы. Он попрощался с ней, когда она задремала, и поймал такси, чтобы вернуться к своей машине. В восемь тридцать он уже был в Приюте. В конце концов его настигнет усталость и похмелье, но он хорошо знал свои телесные часы: до того, как долг будет выплачен, оставалось еще некоторое время.
Перл убирала на кухне после завтрака. Они обменялись несколькими любезностями, и он сел за стол, чтобы выпить одну за другой три чашки черного кофе. Во рту был отвратительный привкус, а духи Урсулы, которые накануне вечером пахли амброзией, сегодня утром оказались чересчур сладкими. Запах прилип к его рукам и волосам.
– Славная ночка? – спросила Перл. Он молча кивнул. – Тебе бы лучше хорошенько позавтракать, а то я сегодня не смогу накормить тебя обедом.
– Почему нет?
– Слишком занята званым ужином.
– Какой еще званый ужин?
– Билл тебе все расскажет. Он хочет тебя видеть. Он в библиотеке.

Той выглядел усталым, но не таким больным, как при их последней встрече. Может, за это время он сходил к врачу или взял отпуск.
– Вы хотели поговорить со мной?
– Да, Марти, да. Хорошую ночь провел в городе?
– Отличную. Спасибо, что сделали это возможным.
– Это не я устроил, а Джо. Тебя все любят, Марти. Лилиан говорит, что даже собаки к тебе привязались.
Той подошел к столу, открыл портсигар и выбрал сигарету. Марти никогда раньше не видел, чтобы он курил.
– Сегодня ты не встретишься с мистером Уайтхедом, вечером будет небольшая вечеринка…
– Да, Перл мне сказала.
– Ничего особенного. Мистер Уайтхед время от времени устраивает ужины для избранных. Дело в том, что он любит частные собрания, поэтому в твоих услугах не будет нужды.
Это обрадовало Марти. По крайней мере, он мог пойти прилечь и немного поспать.
– Конечно, мы хотели бы, чтобы ты был в доме, если понадобишься по какой-то причине, но я думаю, это маловероятно.
– Благодарю вас, сэр.
– Сдается мне, наедине ты, Марти, можешь называть меня Биллом. Я больше не вижу необходимости в формальностях.
– Ладно.
– Я имею в виду… – Той остановился, чтобы прикурить сигарету. – …мы тут все слуги, верно? В том или ином смысле.

К тому времени, как он принял душ, подумал о пробежке и отбросил эту мысль как мазохистскую, а затем лег спать, появились первые признаки неизбежного похмелья. Насколько он знал, лекарства не существовало. Единственный выход – отоспаться.
Он проснулся только в середине дня, и лишь потому, что его разбудил голод. В доме не было слышно ни звука. Кухня внизу оказалась пустой, только муха жужжала у окна – первая, которую Марти увидел в этом сезоне, – нарушая ледяное спокойствие. Перл, очевидно, закончила все приготовления к сегодняшнему званому ужину и ушла, возможно, чтобы вернуться позднее. Он подошел к холодильнику и порылся в нем, чтобы успокоить урчащий живот. Бутерброд, который он соорудил, был похож на неубранную постель – из-под хлебных одеял торчали простыни из ветчины, – но со своей задачей справился. Он поставил перколятор на плиту и отправился на поиски компании.
Будто все исчезли с лица земли. Блуждая по опустевшему дому, он чувствовал, как его поглощает дневная бездна. Тишина и остатки головной боли заставляли нервничать. Он поймал себя на том, что оглядывается назад, как человек на плохо освещенной улице. Наверху было еще тише, чем внизу; его шаги на покрытой ковром площадке звучали настолько тихо, что он, вероятно, вообще не имел веса. И все же обнаружил, что еле передвигает ноги.
На полпути по площадке – площадке Уайтхеда – находилась граница, за которую ему было приказано не заходить. В этой части дома были личные покои старика и спальня Карис. В какой комнате, скорее всего? Он попытался воссоздать внешнюю часть дома и определить местоположение комнаты методом исключения, но ему не хватило воображения соотнести то, что снаружи, с закрытыми дверями коридора впереди.
Не все из них были закрыты. Третья дверь справа оказалась приоткрыта, и изнутри, когда его уши настроились на самый низкий уровень слышимости, донесся звук движения. Конечно, это была она. Марти пересек невидимый порог запретной территории, не думая о том, какое наказание может последовать за нарушение границ, слишком страстно желая увидеть ее лицо и, может, поговорить. Он подошел к двери и заглянул внутрь.
Там была Карис. Она полулежала на кровати, глядя вдаль. Марти как раз собирался войти, чтобы поговорить с ней, когда кто-то еще шевельнулся в комнате, скрытый от него дверью. Ему не потребовалось ждать голоса, чтобы узнать Уайтхеда.
– Почему ты так плохо со мной обращаешься? – спросил он ее приглушенным голосом. – Ты же знаешь, как мне больно, когда ты такая.
Она ничего не сказала, а если и слышала его, то не подала виду.
– Я ведь не прошу о многом, верно? – воззвал он. Ее взгляд метнулся в его сторону. – Разве не так?
Наконец она соизволила ответить. Когда она это сделала, ее голос был таким тихим, что Марти едва разобрал слова.
– Как тебе не стыдно? – спросила она его.
– Есть вещи и похуже, Карис, чем когда кто-то нуждается в тебе, поверь мне.
– Я знаю, – ответила она, отводя от него взгляд. В этих двух словах была такая боль и такая покорность перед лицом этой боли: я знаю . Марти вдруг стало тошно от желания прикоснуться к ней и попытаться исцелить эту безымянную обиду. Уайтхед пересек комнату и сел рядом с ней на край кровати. Марти отступил от двери, опасаясь быть замеченным, но внимание Уайтхеда было сосредоточено на загадке перед ним.
– А что ты знаешь? – спросил он ее. Прежняя аристократичность внезапно испарилась. – Ты что-то от меня скрываешь?
– Просто сны, – ответила она. – Все больше и больше.
– О чем?
– Ты же знаешь. То же самое.
– Твоя мать?
Карис едва заметно кивнула.
– И другие, – добавила она.
– Кто?
– Они никогда не показываются.
Старик вздохнул и отвернулся от нее.
– А во сне? – спросил он. – Что происходит?
– Она пытается заговорить со мной, что-то сказать мне.
Уайтхед не стал продолжать расспросы: казалось, у него не осталось вопросов. Его плечи поникли. Карис посмотрела на него, чувствуя поражение отца.
– Где она, папа? – спросила она, впервые наклонившись вперед и обняв его за шею. Это был откровенно манипулятивный жест: она предлагала близость, чтобы получить от него то, что хотела. Сколько она предложила или он взял за то время, что они провели вместе? Ее лицо приблизилось к его лицу; вечерний свет придавал сцене сказочный вид. – Скажи мне, папа, – снова спросила она, – как ты думаешь, где она?
На этот раз Марти уловил насмешку, которая скрывалась за невинным вопросом. Что это означало, он не знал. Что означала вся эта сцена с ее разговорами о холодности и стыде, не ясно. В каком-то смысле он был даже рад, что ничего не знает. Но вопрос, который она задала с насмешливой любовью, прозвучал, и ему пришлось немного подождать, пока старик не ответил на него.
– Где она, папа?
– Во снах, – ответил он, отвернувшись от нее. – Всего лишь во снах.
Она убрала руку с его плеча.
– Никогда не лги мне, – холодно бросила она.
– Это все, что я могу сказать, – ответил он почти жалобно. – Если ты знаешь больше, чем я… – Он повернулся и посмотрел на нее, его голос зазвучал настойчиво. – Ты что-нибудь знаешь?
– Ах, папа, – пробормотала она с упреком, – опять заговоры?
Сколько финтов и контратак было в этом разговоре? Марти опешил.
– Ты ведь не подозреваешь меня сейчас?
Уайтхед нахмурился.
– Нет, дорогая, только не тебя, – сказал он. – Тебя – никогда.
Он поднял руку к ее лицу и наклонился, чтобы прижаться своими сухими губами к ее губам. Прежде чем они соприкоснулись, Марти отошел от двери и ускользнул.
Были вещи, на которые он не мог заставить себя смотреть.

25

Машины начали подъезжать к дому ранним вечером. В коридоре послышались знакомые Марти голоса. Это будет обычная компания, предположил он: среди прочих – Стриптизерша-с-веерами и товарищи; Оттавей, Куртсингер и Двоскин. Он слышал и женские голоса. Они привезли с собой своих жен или любовниц. Интересно, что это за женщины? Когда-то красивые, теперь озлобленные и тоскующие. Без сомнения, им надоели их мужья, которые больше думали о деньгах, чем о них. Он уловил в коридоре порывы их смеха, а позднее – духов. У него всегда было хорошее обоняние. Саул гордился бы им.
Около восьми пятнадцати он пошел на кухню и разогрел тарелку равиоли, которую Перл оставила для него, затем удалился в библиотеку, чтобы посмотреть несколько боксерских боев на видео. События дня все еще беспокоили его. Как он ни старался, не мог выбросить Карис из головы; эмоциональное состояние, которое он плохо контролировал, раздражало его. Почему он не может быть похож на Флинна, который купил женщину на ночь, а на следующее утро ушел? Почему его чувства всегда становятся настолько расплывчатыми, что он не может отличить одно от другого? Матч на экране становился все более кровавым, но он почти не замечал ни наказания, ни победы. Мысленно рисовал непроницаемое лицо Карис, лежащей на кровати, изучая его в поисках объяснений.
Оставив комментатора болтать без умолку, Марти прошел на кухню и достал из холодильника еще пару банок пива. В этом конце дома не было слышно и намека на шум от гостей. Кроме того, столь цивилизованное собрание должно вести себя тихо, не так ли? Лишь звон хрусталя и разговоры об удовольствиях богачей.
Ну и черт с ними со всеми, подумал он. Уайтхед, Карис и остальные. Это был не его мир, он не хотел быть частью его, или их, или ее. Мог в любое время заполучить любую женщину, какую пожелает, – надо просто взять трубку и позвонить Флинну. Никаких проблем. Пусть играют в свои дурацкие игры – ему это неинтересно.
Марти осушил первую банку пива, стоя посреди кухни, затем достал еще две и отнес их в гостиную. Сегодня он доведет себя до кондиции. О, да. Он так напьется, что ничего не будет иметь значения. Особенно она. Потому что ему все равно. Все равно, и точка.
Кассета закончилась, экран покрылся узором беспокойных точек. Белый шум. Кажется, это так называется? Портрет хаоса – шипение, кишащие точки; Вселенная, напевающая мотивчик себе под нос. Пустые радиочастоты никогда не бывают по-настоящему пустыми.
Он выключил телевизор, больше не хотел смотреть матчи. В голове гудело как в ящике: внутри нее тоже был белый шум.
Марти тяжело опустился в кресло и двумя глотками осушил вторую банку пива. Образ Карис наедине с Уайтхедом снова возник перед глазами.
– Убирайся, – сказал Марти вслух, но картинка не спешила исчезать. Он что же, хочет ее? Уляжется ли тревога, если в один прекрасный день он поведет ее на голубятню и будет трахать до тех пор, пока она не начнет умолять его никогда не останавливаться? Эта жалкая мысль вызывала отвращение; он не мог развеять двусмысленность с помощью порнографии.
Открывая третью банку пива, он обнаружил, что руки вспотели – такой липкий пот ассоциировался с болезнью, как один из первых признаков гриппа. Марти вытер ладони о джинсы и поставил пиво на стол. Его нервозность подпитывалась не только страстным увлечением. Что-то было не так. Он встал и подошел к окну гостиной; стоял и вглядывался в кромешную тьму за стеклом, когда до него дошло, в чем дело. Фонари на лужайке и ограду по периметру сегодня не зажгли. Ему придется это сделать. Впервые с тех пор, как он приехал в дом, снаружи была настоящая ночь, более черная, чем любая из тех, что он видел за много лет. В Уондсворте всегда было светло: от сумерек до рассвета на стенах горели прожекторы. Но здесь без уличных фонарей снаружи – только ночь.
Ночь. И белый шум.

26

Хотя Марти думал иначе, Карис не было на званом ужине. Ей оставили мало свобод, отказ от приглашений на отцовские торжества – одна из них. Карис вытерпела полдня внезапных слез и таких же внезапных обвинений. Она устала от его поцелуев и сомнений. Поэтому сегодня вечером приняла дозу больше обычной, стремясь навстречу забвению. Теперь все, чего она хотела, – лечь и наслаждаться небытием.
Стоило положить голову на подушку, что-то или кто-то прикоснулся к ней. Она пришла в себя от испуга. Спальня была пуста. Лампы горели, шторы задернуты. Рядом никого: это была игра чувств, не более. И все же она продолжала ощущать покалывание на затылке, где будто случилось прикосновение, – нервные окончания реагировали, подобно анемону, на нечто чуждое. Она дотронулась до этого места кончиками пальцев и помассировала. От резкого пробуждения летаргия на время ускользнула. Нет шансов снова сомкнуть глаза, пока сердце не перестанет колотиться.
Сев, она задумалась, где ее бегун. Вероятно, на званом ужине с остальными придворными папы. Они наверняка его пригласили: надо же иметь под рукой кого-то, к кому можно относиться снисходительно. Она больше не думала о нем как об ангеле. В конце концов, теперь у него есть имя и история. (Той рассказал ей все, что знал.) Он давно потерял свою божественность и был тем, кем был, – Мартином Фрэнсисом Штраусом, – мужчиной с серо-зелеными глазами, шрамом на щеке и руками, выразительными, как руки актера, за исключением того, что она не думала, что он будет очень хорош в профессиональном обмане: глаза слишком легко его выдавали.
Прикосновение повторилось. На этот раз она отчетливо почувствовала, как чьи-то пальцы схватили ее за затылок, будто кто-то легонько сжал хребет между большим и указательным пальцами. Абсурдная иллюзия, но слишком убедительная, чтобы от нее отмахнуться.
Карис села за туалетный столик и почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу от трепещущего живота. Может, доза некачественная? Раньше у нее не было проблем: хмурый , купленный Лютером у поставщиков в Стратфорде, всегда был самого высокого качества: папа мог себе это позволить.
Возвращайся и ложись, велела она себе. Даже если не можешь заснуть, ложись. Но кровать, когда она встала и повернулась, чтобы вернуться к ней, отодвинулась, а содержимое комнаты убежало в угол, словно было нарисовано на полотне и вырвано у нее невидимой рукой.
Затем чьи-то пальцы, казалось, снова очутились на ее шее, на этот раз настойчивее, будто проникая в нее. Она протянула руку и энергично потерла затылок, громко проклиная Лютера за то, что он принес дурное зелье: скорее всего, он покупал героин с примесями вместо чистого и прикарманивал разницу. Гнев на несколько мгновений очистил голову, или ей так показалось, потому что больше ничего не произошло. Она уверенно подошла к кровати, ориентируясь на ходу и положив руку на обои с цветочным узором. Все стало налаживаться само собой: комната снова обрела правильную перспективу. Вздохнув с облегчением, Карис легла, не откидывая одеяло, и закрыла глаза. Что-то заплясало на внутренней стороне ее век. Формы появлялись, рассеивались и преобразовывались. Ни одна из них не имела ни малейшего смысла: это были брызги и пятна, граффити сумасшедшего. Она наблюдала за ними мысленным взором, загипнотизированная их плавными превращениями, едва сознавая под воздействием чар, что невидимые пальцы снова нащупали ее шею и проникают в ее суть со всей утонченной эффективностью хорошего массажиста.
Затем – сон.

Она не слышала, как залаяли собаки, а Марти слышал. Сначала раздался одинокий лай, где-то к юго-востоку от дома, но сигнал тревоги почти сразу был подхвачен залпом других голосов.
Он пьяно встал из-за выключенного телевизора и вернулся к окну.
Поднялся ветер. Вероятно, он снес какую-то сухую ветку, и это потревожило собак. Он заметил в дальнем углу поместья несколько мертвых вязов, которые надо срубить; вероятно, один из них был виновником. И все же лучше проверить. Он прошел на кухню и включил видеоэкраны, переключаясь с одной камеры на другую вдоль периметра забора. Смотреть было не на что. Однако, когда он переключился на камеры к востоку от леса, картинка исчезла. Вместо освещенной прожекторами травы – белый шум. Всего из строя вышли три камеры.
– Вот дерьмо, – сказал он.
Если упало дерево – а это становилось все более вероятным вариантом, раз отключились камеры, – ему придется заниматься расчисткой. Но странно, что сигнализация не сработала. Любое падение, которое вывело из строя три камеры, должно быть, нарушило систему ограждения, однако ни один звонок не прозвучал, ни одна сирена не взвыла. Он снял куртку с крючка у задней двери, взял фонарик и вышел на улицу.
Огоньки ограды мерцали на периферии его зрения; быстро осмотрев их, он не увидел ни одного пропуска и направился в сторону собачьего лая. Несмотря на ветер, стояла теплая ночь – первое уверенное весеннее тепло. Он был рад отправиться на прогулку, даже если это дурацкая миссия. Может, и не дерево вовсе, а проблемы с проводкой. Нет ничего непогрешимого. Дом остался позади, свет в окнах померк. Теперь вокруг простиралась тьма. Между огнями забора и светом в особняке – двести ярдов ничейной земли, где Марти оказался в полном одиночестве: он шел, спотыкаясь; луч фонарика без особой пользы озарял землю в нескольких шагах впереди. В лесу время от времени завывал ветер; в остальном царила тишина.
В конце концов он добрался до забора, откуда, как ему показалось, доносился собачий лай. Все фонари в обоих направлениях работали: не было видимых признаков беспокойства. Несмотря на обнадеживающую правильность сцены, что-то в ней, в ночи и нежном ветре, казалось странным. Может, темнота не была такой уж безобидной, а тепло в воздухе не совсем естественно для этого времени года. В животе у него что-то дернулось, а мочевой пузырь отяжелел от пива. Досадно, что собак не видно и не слышно. Либо он ошибся в оценке их положения, либо они двинулись с места, преследуя кого-то. Или, пришла абсурдная мысль, кто-то преследовал их.
Лампы на столбах ограды покачали головами в капюшонах от свежих порывов ветра; от неровного света сцена пьяно закружилась. Он решил, что не может идти дальше, не облегчив ноющий мочевой пузырь. Выключил фонарик, сунул его в карман и расстегнул молнию, повернувшись спиной к забору и свету. Мочиться в траву было большим облегчением; физическое удовлетворение заставило его вскрикнуть.
По ходу дела позади него замерцал свет. Сначала он подумал, что это игра ветра. Но нет, фонари действительно тускнели. Как только они исчезли, по периметру справа от него снова залаяли собаки, в их голосах слышались гнев и паника.
Марти не мог перестать мочиться, как только начал, и в течение нескольких ценных секунд проклинал отсутствие контроля над мочевым пузырем. Закончив, он застегнул молнию и побежал в направлении шума. Когда он уходил, фонари снова загорелись, неуверенно, внутри них при этом что-то жужжало. Но они были расставлены слишком редко вдоль линии забора, чтобы прибавить уверенности. Между ними простирались темные пятна, так что один шаг из каждых десяти Марти совершал в полной ясности, а остальные девять – во мраке. Несмотря на страх, сжимающий внутренности, он бежал изо всех сил, забор мелькал мимо. Свет – тьма, свет – тьма…
Впереди развернулась живая картина. Незваный гость стоял на дальней стороне светового бассейна, порожденного одним из фонарей. Собаки были повсюду, они хватали его за пятки и грудь, кусали и рвали. Мужчина все еще стоял прямо, расставив ноги, пока они крутились вокруг.
Теперь Марти понял, как близок он был к тому, чтобы стать свидетелем бойни. Собаки пришли в неистовство, набрасываясь на незваного гостя со всей яростью, на какую были способны. Любопытно, что, несмотря на злобу атаки, их хвосты были зажаты между ног, а низкое рычание, когда они кружили в поисках бреши в обороне, – совершенно точно испуганным. Иов, как он видел, даже не пытался наброситься, а крался по периметру, сощурив глаза до щелочек и наблюдая за героизмом остальных.
Марти стал называть их по именам, используя сильные простые команды, которым его научила Лилиан.
– Стоять! Саул! Стоять! Дидона!
Собаки были безукоризненно обучены: он видел, как они проделывали эти упражнения дюжину раз. И теперь, несмотря на силу гнева, отпустили жертву, услышав приказ. Они неохотно отступили назад, прижав уши, обнажив зубы и не сводя глаз с человека.
Марти решительно направился к незваному гостю, который остался стоять в кольце настороженных собак, шатаясь и истекая кровью. У него не было видимого оружия; на самом деле он больше походил на бродягу, чем на потенциального убийцу. Его простая темная куртка была порвана в дюжине мест от нападения, и там, где виднелась кожа, блестела кровь.
– Держите их… подальше от меня, – проговорил он голосом, в котором звучала боль. Все его тело покрылось укусами. В некоторых местах, особенно на ногах, были оторваны куски плоти. Средний палец левой руки прокушен насквозь во втором суставе и висел на сухожилии. Кровь брызнула на траву. Марти поразило, что этот человек держится на ногах.
Собаки все еще кружили вокруг, готовые возобновить атаку, стоит дать приказ; один или две из них нетерпеливо посмотрели на Марти. Им хотелось прикончить раненую жертву. Но бродяга не подал им ни малейшего знака о страхе. Он смотрел только на Марти, и его глаза были как острия булавок на мертвенно-белом фоне.
– Не двигайся, – сказал Марти, – если хочешь остаться в живых. Если ты попытаешься убежать, они собьют тебя с ног. Ты меня понимаешь? Я не так уж хорошо их контролирую.
Пришелец не ответил, просто смотрел. Марти знал, что он испытывает сильнейшие мучения. Он даже не был молодым человеком. Его неровная щетина казалась скорее седой, чем черной. Под дряблой и восковой плотью сурово проступали кости черепа, черты лица казались старыми и усталыми, в них даже ощущалось нечто трагическое. Страдания незнакомца были заметны лишь по жирному блеску кожи и неподвижности лицевых мышц. Его взгляд был спокойным, как глаз урагана, и таил в себе ту же угрозу.
– Как ты сюда попал? – спросил Марти.
– Уберите их, – сказал мужчина. Он говорил так, словно ждал, что ему будут повиноваться.
– Пойдем со мной в дом.
Тот покачал головой, не желая обсуждать такую возможность.
– Уберите их, – повторил он.
Марти уступил авторитету собеседника, хотя и не знал почему. Он позвал собак по именам. Они повиновались, глядя на него с укоризной и не желая отдавать свою добычу.
– А теперь вернемся в дом, – сказал Марти.
– Нет необходимости.
– Ты истечешь кровью, боже мой.
– Ненавижу собак, – сказал мужчина, по-прежнему не сводя глаз с Марти. – Мы оба ненавидим.
У Марти не было времени обдумать сказанное этим человеком; он просто хотел избежать новой вспышки насилия. Потеря крови, несомненно, ослабила незваного гостя. Если он упадет, Марти не был уверен, что сможет помешать собакам пойти на убийство. Они держались у его ног, раздраженно поглядывая; их горячее дыхание обжигало.
– Если не пойдешь сам, поведу силой.
– Нет. – Пришелец поднял раненую руку на уровень груди и посмотрел на нее сверху вниз. – Я не нуждаюсь в вашей доброте, благодарю вас, – сказал он.
Он прикусил сухожилие искалеченного пальца, как швея – нитку. Откушенные фаланги упали в траву. Затем он сжал сочащуюся кровью руку в кулак и спрятал в изорванной куртке.
– Господи всемогущий, – сказал Марти. Внезапно огни вдоль забора снова замигали. Только на этот раз они погасли все сразу. В кромешной тьме Саул заскулил. Марти, узнавший голос пса, разделял его опасения.
– Что происходит, мальчик? – спросил он собаку, моля Бога, чтобы та ответила. Затем темнота рассеялась; что-то осветило сцену, но это было не электричество и не звездный свет. Источником был незваный гость. Он начал слабо гореть. Свет капал с кончиков его пальцев и сочился из кровавых дыр в куртке, окутал его голову мерцающим серым ореолом, который не поглощал ни плоти, ни костей. Свет лился изо рта, глаз и ноздрей. Теперь он начал принимать очертания, или казалось, что принимает. Все это было похоже на галлюцинации. Из потока света возникли призраки. Марти мельком увидел собак, потом – женщину, потом – лицо – все, но, вероятно, ничего из этого; шквал призраков, которые преображались, прежде чем застыть. И из центра мгновенного явления на Марти смотрели глаза незваного гостя: ясные и холодные.
Затем без какого-либо намека представление приняло иной вид. По лицу творца иллюзий скользнуло страдальческое выражение; из его глаз, будто слюна, потекла кровавая тьма и погасила пляшущие в тумане образы, оставив лишь ярких огненных червей, очерчивающих линии его черепа. Потом и они погасли; иллюзорные образы исчезли так же внезапно, как появились; остался только израненный человек у гудящего забора.
Фонари снова загорелись, их свет был настолько банальным, что высасывал последние остатки магии. Марти смотрел на бледную плоть, пустые глаза, абсолютно унылый облик фигуры перед ним – и не верил увиденному.
– Скажите Джозефу, – проговорил незваный гость.
…все это какой-то фокус…
– Сказать ему что?
– Что я был здесь.
…но если это просто обман, почему он не шагнул вперед и не схватил этого человека?
– Кто ты такой? – спросил Марти.
– Просто скажите ему.
Марти кивнул; в нем не осталось мужества.
– А потом идите домой.
– Домой?
– Прочь отсюда, – сказал незваный гость. – От греха подальше.
Он отвернулся от Марти и собак. В этот момент огни дрогнули и погасли на несколько десятков ярдов в обоих направлениях.
Когда они опять вспыхнули, фокусника уже не было.

27

– И это все, что он сказал?
Как всегда, Уайтхед держался спиной к Марти, поэтому оценить его реакцию на рассказ о событиях этой ночи было невозможно. Марти предложил тщательно подправленное описание того, что произошло на самом деле. Он рассказал Уайтхеду, что слышал собак, о погоне и коротком разговоре с незваным гостем. То, что он пропустил, было частью, которую он не мог объяснить: образы, которые человек, казалось, вызвал из своего тела. Этого он не пытался ни описать, ни даже сообщить. Просто сказал старику, что огни вдоль забора погасли и что под покровом темноты злоумышленник скрылся. Неубедительный финал встречи, но у него не было сил улучшить свою историю. Его разум, все еще жонглирующий видениями прошлой ночи, слишком сомневался в объективной истине, чтобы думать о более изощренной лжи.
Он не спал уже больше суток. Провел бо`льшую часть ночи, проверяя периметр и прочесывая забор на наличие места, где проник злоумышленник. Но никакого разрыва в проволоке не обнаружил. Либо мужчина проскользнул на территорию, когда ворота открылись для машины одного из гостей, что вполне правдоподобно, либо он перелез через забор, не обращая внимания на электрический разряд, который поразил бы большинство людей насмерть. После увиденных трюков, на которые был способен незваный гость, Марти не стал сбрасывать со счетов второй сценарий. В конце концов, этот же самый человек вывел из строя сигнализацию и каким-то образом выкачал энергию из огней вдоль забора. Как он совершил все, оставалось гадать. Конечно, через несколько минут после исчезновения незнакомца система снова заработала в полную силу: включилась сигнализация и камеры вдоль всей границы.
Тщательно проверив изгороди, Марти вернулся в дом и сел на кухне, чтобы восстановить каждую деталь пережитого. Около четырех утра он услышал, как званый ужин закончился: смех, хлопанье автомобильных дверей. Он не собирался сообщать о проникновении немедленно: рассудил, что нет смысла портить вечер Уайтхеду. Он просто сидел и слушал шум людей в другом конце дома. Их голоса были невнятными, будто он находился под землей, а они – наверху. И пока он слушал, опустошенный после выброса адреналина, перед ним мелькали воспоминания о человеке у забора.
Он ничего не сказал об этом Уайтхеду. Только самое простое описание событий и те несколько слов: «Скажите ему, что я был здесь». Этого достаточно.
– Он сильно пострадал? – спросил Уайтхед, не отворачиваясь от окна.
– Он потерял палец, как я уже сказал. И у него было сильное кровотечение.
– По-твоему, ему было больно?
Марти помедлил, прежде чем ответить. Боль – не то слово, которое он хотел употребить; не боль, как он ее понимал. Но если использовать другое слово, например, «мука», – что-то, намекающее на бездны за ледяными глазами, – он рисковал вторгнуться туда, куда не был готов идти, особенно с Уайтхедом. Он был уверен, что, если хоть раз позволит старику почувствовать двойственность, придется обнажить оружие. Поэтому он ответил:
– Да. Ему было очень больно.
– И ты говоришь, что он откусил палец?
– Да.
– Может, поищешь его позже.
– Уже искал. Я думаю, его забрала одна из собак.
Неужели Уайтхед усмехнулся про себя? Звук был похож.
– Вы не верите мне? – спросил Марти, решив, что босс смеется над ним.
– Конечно, верю. Его приход был вопросом времени.
– Вам известно, кто он?
– Да.
– Тогда его можно арестовать.
Тихое веселье прекратилось. Последовавшие за этим слова прозвучали бесцветно.
– Это не обычный нарушитель, Штраус, как ты, конечно, знаешь. Этот человек – профессиональный убийца первого ранга. Он пришел сюда с явной целью убить меня. Благодаря твоему вмешательству и собак это не удалось. Но он попробует еще раз.
– Тем больше причин найти его, сэр.
– Никакая полиция в Европе не сможет его найти.
– …Если он известный убийца, – продолжал настаивать Марти. Его нежелание отпускать эту кость, пока из нее не будет извлечен костный мозг, начало раздражать старика. Он прорычал в ответ:
– О нем знаю я. Возможно, еще те немногие, кто встречался с ним на протяжении долгих лет… Но это всё.
Уайтхед прошел от окна к своему столу, отпер его и достал что-то завернутое в ткань. Он положил его на полированную столешницу и развернул. Это был пистолет.
– В дальнейшем ты всегда будешь носить его с собой, – сказал он Марти. – Бери. Он не кусается.
Марти взял со стола пистолет. Штуковина была холодной и тяжелой.
– Не сомневайся, Штраус. Этот человек смертельно опасен.
Марти переложил пистолет из руки в руку; он казался уродливым.
– Проблема? – поинтересовался Уайтхед.
Марти обдумал ответ, прежде чем заговорить.
– Просто… э-э… я же на условно-досрочном освобождении, сэр, и должен подчиняться букве закона. А вы даете мне оружие и приказываете стрелять в кого-то без промедлений. Я не сомневаюсь в том, что этот человек, как вы говорите, убийца, но мне не кажется, что он был вооружен.
Выражение лица Уайтхеда, до сих пор бесстрастное, изменилось, когда Марти заговорил. Он ответил резким тоном, показав желтые зубы.
– Ты моя собственность, Штраус. Либо ты займешься мной, либо уберешься отсюда к чертовой матери завтра утром. Мной! – Он ткнул себя пальцем в грудь. – Не собой. Забудь о себе.
Марти проглотил вереницу возможных возражений: ни одно из них не было вежливым.
– Хочешь вернуться в Уондсворт? – сказал старик. Все признаки гнева исчезли, желтые зубы спрятались, словно нож в чехол. – Хочешь?
– Нет. Конечно, нет.
– Можешь вернуться, если хочешь. Просто скажи.
– Я сказал – нет!.. Сэр.
– Тогда слушай, – сказал старик. – Человек, которого ты встретил прошлой ночью, хочет причинить мне вред. Он пришел сюда, чтобы убить меня. Если он придет снова – а он придет, – я хочу, чтобы ты ответил ему тем же. А дальше будет видно – верно, сынок? – снова показались зубы, улыбка лиса. – О да… будет видно.

Карис проснулась в плохом настроении. Поначалу она ничего не помнила о прошедшей ночи, но постепенно начала вспоминать неудачный наркотический приход: комнату, похожую на живое существо, призрачные кончики пальцев, которые теребили – о, так нежно – волосы у нее на затылке.
Она не могла вспомнить, что произошло, когда пальцы погрузились слишком глубоко. Может, она просто легла? Да, теперь она вспомнила, что легла. И лишь когда ее голова коснулась подушки и сон овладел ею, началось самое дурное.
Не сны, по крайней мере, не такие, как раньше. Не было ни театральности, ни символов, ни мимолетных воспоминаний, переплетенных с ужасами. Там вообще ничего не было, и это был (все еще сохранялся) ужас. Она очутилась в пустоте.
– Пустота.
Будучи произнесенным вслух, слово казалось мертвым; оно и близко не описывало место, которое она обнаружила: его пустота была более безупречной, а ужасы, которые оно пробуждало, более ужасными; надежда на спасение в его глубинах – более хрупкой, чем в любом другом месте, о котором она догадывалась. Легендарное нигде , рядом с которым любая тьма была ослепительно-яркой; другое отчаяние, которое она испытывала, – просто флиртом с пропастью, но не самой пропастью.
Его архитектор тоже находился там. Она вспомнила что-то из мягкого выражения его лица, которое ни на йоту не убедило ее. Видишь, как необычайна эта пустота, похвалялся он, как чиста и абсолютна? Мир чудес не может сравниться, никогда не может надеяться сравниться с таким возвышенным ничто.
Когда она проснулась, похвальбы остались. Будто видение являлось правдой, а реальность, в которой она сейчас занимала свое место, – фикцией. Будто цвет, форма и материя были миленькими отвлекающими маневрами, предназначенными для того, чтобы скрыть пустоту, которую он ей показал. Теперь она ждала, почти не замечая, как проходит время, периодически поглаживая простыню или чувствуя под босыми ногами плетение ковра, в отчаянии ожидая момента, когда все отступит и пустота снова явится, чтобы поглотить ее.
Что ж, подумала она, отправлюсь на солнечный остров. Если она когда-нибудь и заслуживала того, чтобы немного поиграть там, то именно теперь, после стольких страданий. Но что-то омрачало эту мысль. Разве остров – тоже не выдумка? Если она отправится туда сейчас, не окажется ли слабее в следующий раз, когда придет архитектор с пустотой в руке? Ее сердце начало очень громко биться в ушах. Кто мог ей помочь? Никого, кто бы понял. Только Перл, с ее обвиняющими глазами и лукавым презрением; и Уайтхед, довольный тем, что кормил ее хмурым , пока она оставалась послушной; и Марти, ее бегун, по-своему милый, но такой наивно-прагматичный, что она никогда не смогла бы объяснить сложности измерений, в которых жила. Он – человек, живущий в единственном мире, смотрел бы на нее растерянно и пытаясь понять, но не преуспел бы.
Нет, у нее не было ни проводников, ни указателей. Лучше вернуться знакомым путем. Назад на остров.
Это была химическая ложь, она убивала со временем; но ведь и жизнь убивает со временем, не так ли? Если смерть – все, что есть, разве не имеет смысла идти к ней счастливым, а не гнить в грязной дыре мира, где пустота шепчет на каждом углу? Поэтому, когда Перл поднялась наверх с ее хмурым , она взяла принесенное, вежливо поблагодарила и отправилась на остров, танцуя.

28

Страх мог заставить мир вращаться, если как следует смазать его шестеренки. Марти видел эту систему на практике в Уондсворте: иерархия, построенная на страхе. Это было жестоко, нестабильно и несправедливо, но вполне осуществимо.
То, как Уайтхед – спокойный, неподвижный центр собственной вселенной – преобразился из-за страха, стал потным, преисполненным паники, было неприятным потрясением. Марти не испытывал никаких личных чувств к старику – по крайней мере, он об этом не подозревал, – но видел, как Уайтхед проявляет честность, и извлек из этого выгоду. Теперь, как он чувствовал, стабильность, которой он наслаждался, находилась под угрозой исчезновения. Старик явно скрывал информацию – возможно, ключевую для понимания Марти ситуации – о незваном госте и его мотивах. Вместо прежней откровенной болтовни Уайтхеда появились намеки и угрозы. Разумеется, это его прерогатива. Но это же вынудило Марти заняться игрой в угадайку.
Одно неоспоримо: что бы ни утверждал Уайтхед, человек у забора – не обычный наемный убийца. У забора произошло несколько необъяснимых событий. Огни то вспыхивали, то гасли, будто по сигналу; камеры таинственным образом отключились, когда появился этот человек. Собаки тоже заметили загадку. Иначе почему они выказывали смесь гнева и страха? Еще оставались иллюзии – пылающие воздушные картины. Никакая ловкость рук, даже самая искусная, не могла их объяснить. Если Уайтхед знал этого «убийцу» так хорошо, как утверждал, он должен был знать и его навыки: он просто слишком боялся говорить о них.
Марти провел весь день, задавая самые деликатные вопросы по всему дому, но вскоре стало ясно, что Уайтхед ничего не сказал о случившемся ни Перл, ни Лилиан, ни Лютеру. Это странно. Ведь сейчас самое время призвать всех к повышенной бдительности, не так ли? Единственным человеком, который намекал на то, что ему известно о событиях этой ночи, был Билл Той, но, когда Марти заговорил об этом, он уклонился от ответа.
– Я понимаю, что ты попал в трудное положение, Марти, но в данный момент мы все в одной лодке.
– Я просто чувствую, что мог справиться с работой лучше…
– …если бы знал, что к чему.
– Да.
– Ну, я думаю, стоит признать, что Джо знает лучше всех. – Он скорчил печальную гримасу. – Нам всем следовало бы сделать такую татуировку на руках, как думаешь? «Джо знает лучше всех». Жаль, что я не могу рассказать больше. Хотел бы я знать больше. Думаю, для всех заинтересованных сторон будет проще, если ты перестанешь копать.
– Он дал мне пистолет, Билл.
– Я в курсе.
– И велел мне им воспользоваться.
Той кивнул; он выглядел огорченным всем этим, даже сожалеющим.
– Сейчас плохие времена, Марти. Нам всем… приходится делать много вещей, которые мы не хотим делать, поверь мне.
Марти верил ему; он достаточно доверял Тою, чтобы знать, что, если бы тот мог что-то сказать по этому поводу, сказал бы. Вполне возможно, что Той даже не знал, кто сломал печать на Приюте. Если это была личная конфронтация между Уайтхедом и незнакомцем, возможно, полное объяснение могло исходить только от самого старика, а этого явно не предвиделось.
Оставался еще один собеседник. Карис.
Он не видел ее с тех пор, как накануне вторгся на верхнюю площадку. То, что он наблюдал между Карис и ее отцом, выбило из колеи, и он чувствовал, что в нем пробудилось детское желание наказать ее, лишив своего общества. Теперь он чувствовал себя обязанным разыскать ее, какой бы неприятной ни оказалась эта встреча.
В тот же день Марти нашел ее слоняющейся недалеко от голубятни. Карис была закутана в меховую шубу, которая выглядела так, словно куплена в комиссионном магазине: на несколько размеров больше, чем надо, и изъедена молью. К тому же девушка казалась чересчур одетой. Погода была теплая, несмотря на порывистый ветер, и облака цвета веджвудского фарфора, плывущие по небу, не несли никакой угрозы: слишком маленькие, слишком белые. Апрельские тучки, в худшем случае с легким дождем.
– Карис.
Она уставилась на него такими усталыми глазами, что он сначала подумал, будто они в синяках. В руке она держала букетик, похожий на пучок хворостинок: многие цветы еще не распустились.
– Понюхай, – сказала она, протягивая их.
Он понюхал. Цветы были практически лишены запаха: от них веяло рвением и землей.
– Почти не пахнет.
– Хорошо, – сказала она. – Я думала, что теряю остроту чувств.
Она уронила ставший ненужным букетик на землю.
– Вы не возражаете, если я вам помешаю, не так ли?
Она покачала головой.
– Мешай, сколько хочешь, – ответила она. Странность ее манер поразила его сильнее, чем когда-либо: она всегда говорила так, словно у нее на уме была малопонятная шутка. Ему очень хотелось присоединиться к игре, выучить ее тайный язык, но она казалась такой замкнутой, отшельницей за стеной хитрых улыбок.
– Я полагаю, вы слышали собак прошлой ночью, – сказал он.
– Не помню, – ответила она, нахмурившись. – Возможно.
– Вам кто-нибудь что-то сказал об этом?
– А зачем?
– Даже не знаю. Я просто подумал…
Она вывела его из неловкого положения яростным кивком головы.
– Да, если хочешь знать. Перл сказала мне, что приходил незваный гость. И ты его спугнул, верно? Ты и собаки.
– Я и собаки.
– А кто из вас откусил ему палец?
Перл рассказала ей о пальце или старик удостоил ее такой ужасной подробности? Были ли они вместе сегодня в ее комнате? Он выкинул эту сцену из головы, едва та вспыхнула перед его внутренним взором.
– Это вам Перл сказала? – спросил он.
– Я не видела старика, – ответила она, – если ты на это намекаешь.
В точности его мысли, жутко. Она даже использовала его слова: назвала Уайтхеда «стариком», а не «папой».
– Может, спустимся к озеру? – предложила она, явно ни о чем не волнуясь.
– Конечно.
– Знаешь, ты был прав насчет голубятни, – сказала она. – Это ужасно, когда здесь пусто, как сейчас. Никогда раньше об этом не думала. – Образ покинутой голубятни, казалось, действительно нервировал ее. Она дрожала, даже в шубе.
– Ты сегодня бегал?
– Нет. Я слишком устал.
– Неужели все было так плохо?
– Что было так плохо?
– Прошлая ночь.
Он не знал, как начать ответ. Да, это было плохо, но даже если он достаточно доверял ей, чтобы описать иллюзию, которую видел, – а он ни в коем случае не был уверен, что видел, – его словарный запас прискорбно мал.
Карис остановилась, когда они подошли к озеру. Маленькие белые цветы усыпа`ли траву под их ногами, Марти не знал, как они называются. Изучая цветы, она спросила:
– Еще одна тюрьма, Марти?
– Что?
– Это место.
Она унаследовала отцовское умение изрекать реплики невпопад. Он совсем не ожидал такого вопроса и был сбит с толку. Никто по-настоящему не спрашивал его, как он себя чувствует после приезда. Если не считать поверхностные вопросы о его комфорте. Возможно, поэтому он и не удосужился задать себе этот вопрос. Его ответ – когда он пришел, – прозвучал с запинкой.
– Да… Наверное, это все-таки тюрьма, хотя мне такое в голову не приходило… Ну, я же не могу просто взять и уйти, когда захочу, так? Но это нельзя сравнивать… с Уондсвортом. – И снова его подвел словарный запас. – Это просто другой мир.
Ему хотелось сказать, что он любит деревья, необъятный простор небес, белые цветочки, сквозь которые они шагают, но знал, что эти слова из его уст прозвучат уныло. Он не умел так говорить – не то что Флинн, который мгновенно переходил на язык поэзии, словно говорил на нем с детства. Ирландская кровь, утверждал он, объясняла свою болтливость. Все, что Марти мог выдавить из себя:
– Здесь я могу бегать.
Она пробормотала что-то, чего он не расслышал; возможно, просто согласие. Как бы то ни было, его ответ, казалось, удовлетворил ее, и он почувствовал, как гнев, с которым начал, обида на ее умные разговоры и тайную жизнь с папой исчезает.
– Ты играешь в теннис? – спросила она, опять невпопад.
– Нет, не доводилось.
– Хочешь научиться? – предложила она, бросив на него косой взгляд и улыбаясь. – Я могу с этим помочь. Когда потеплеет.
Она выглядела слишком хрупкой для напряженных упражнений; жизнь на грани, казалось, утомляла ее, хотя он и не знал, на грани чего.
– Вы меня научите, а я буду играть, – сказал он, довольный сделкой.
– Договорились? – спросила она.
– Договорились.
…А глаза у нее, подумал он, такие темные; непостижимые глаза, чей взгляд иной раз скользит куда-то в сторону, а потом, когда ты меньше всего этого ждешь, устремляется на тебя с такой прямотой, будто обнажает твою душу.
…А он не красавец, подумала она; он слишком к этому привык, и бегает для поддержания формы, потому что, если остановится, станет дряблым. Он, наверное, нарцисс: держу пари, каждый вечер стоит перед зеркалом и жалеет, что из миловидного мальчика стал таким крепким и мрачным.
Она поймала мысль Марти, ее разум легко поднялся над ее же головой (по крайней мере, так она себе это представляла) и выхватил ее из воздуха. Она делала это постоянно – с Перл, с отцом, – часто забывая, что другие люди лишены умения совать нос в чужие дела с подобной небрежностью.
Мысль, которую она выхватила, была такова: я должен научиться быть нежным; или что-то в этом роде. Господи, он боялся, что у нее будут синяки. Вот почему оставался замкнутым, находясь с ней, и бродил кружными путями.
– Я не сломаюсь, – сказала она.
Участок кожи на его шее покраснел.
– Простите, – ответил он.
Она не была уверена, признаёт он свою ошибку или просто не понял ее замечания.
– Нет никакой необходимости обращаться со мной в лайковых перчатках. Я не хочу этого от тебя. С меня хватит всех остальных.
Он бросил на нее печальный взгляд. Почему он не верит тому, что она говорит? Она ждала, надеясь на какую-то зацепку, но не получила даже робкого намека на таковую.
Они подошли к высокому и быстрому водосливу, питавшему озеро. Люди тонули в нем, так ей сказали, всего пару десятилетий назад, незадолго до покупки поместья отцом. Она начала объяснять ему это, а также рассказывать про карету и лошадей, загнанных в озеро во время бури; рассказывая ему, она не слушала себя и придумывала, как пройти мимо вежливости и мужественности к той его части, которая могла бы быть ей полезна.
– Карета все еще там? – спросил он, глядя в бурлящие воды.
– Возможно, – ответила она. История уже потеряла свою прелесть.
– Почему ты мне не доверяешь? – она прямо спросила его об этом.
Он не ответил, но было ясно, что он с чем-то борется. Озадаченное выражение на его лице сменилось еще большим смятением. Черт, подумала она, я действительно все испортила. Но дело было сделано. Она прямо спросила его об этом и готовилась принять плохие новости, какими бы они ни оказались.
Почти не планируя кражу, она похитила у него еще одну мысль, и это было потрясающе ясно: будто она это прожила. Его глазами она увидела дверь своей спальни и себя, лежащую на кровати, с остекленевшими глазами, рядом с папой. Интересно, когда это было? Вчера? За день до этого? Слышал ли он, как они говорили; не это ли пробудило в нем отвращение? Он сыграл роль детектива, и ему не понравилось то, что он обнаружил.
– Я не очень хорошо разбираюсь в людях, – сказал он, отвечая на ее вопрос о доверии. – И никогда не разбирался.
Как он извивался, вместо того чтобы сказать правду. Он был с ней до неприличия вежлив. Ей хотелось свернуть ему шею.
– Ты шпионил за нами, – сказала она с жестокой прямотой. – Вот и все, не так ли? Ты видел нас с папой вместе…
Она попыталась сформулировать свое замечание так, словно это случайная догадка. Но получилось не слишком убедительно, и она знала об этом. Но какого черта? Что сказано, то сказано, ему придется самому придумать причины, по которым она пришла к такому выводу.
– Что ты подслушал? – требовательно спросила она, но ответа не получила. Не гнев сковал его язык, а стыд за то, что он подглядывал. Румянец залил лицо от уха до уха.
– Он обращается с тобой так, словно ты его собственность, – пробормотал он, не отрывая глаз от бурлящей воды.
– В некотором смысле так и есть.
– Но почему?
– Я – все, что у него осталось. Он одинок…
– Да.
– …и боится.
– Он когда-нибудь позволял тебе покидать Приют?
– У меня нет никакого желания уезжать, – сказала она. – Здесь у меня есть все, что нужно.
Он хотел спросить, как насчет постельных утех, но и так чувствовал себя достаточно опозоренным. Так или иначе, она обнаружила эту мысль, и вслед за ней возник образ Уайтхеда, наклонившегося вперед, чтобы поцеловать ее. Возможно, это был не просто отеческий поцелуй. Хотя она старалась не думать об этой вероятности слишком часто, не могла ее избежать. Марти оказался более проницательным, чем она думала; он уловил подтекст, каким бы тонким он ни был.
– Я ему не доверяю, – сказал он. Он оторвал взгляд от воды и посмотрел на нее. Его замешательство было совершенно очевидным.
– Я знаю, как с ним обращаться, – ответила она. – Я заключила с ним сделку. Он разбирается в сделках. Я остаюсь с ним и в обмен получаю то, что хочу.
– Что именно?
Теперь она отвела взгляд. Пена от хлещущей воды была грязно-коричневой.
– Немного солнца, – наконец ответила она.
– Я думал, это бесплатно, – озадаченно сказал Марти.
– Не так, как мне нравится, – ответила она. Чего он хочет от нее? Извинений? Если так, будет разочарован.
– Я должен вернуться в дом, – сказал он.
– Не надо меня ненавидеть, Марти.
– Я не ненавижу.
– Мы кое в чем одинаковы.
– В чем же?
– Мы оба ему принадлежим.
Еще одна отвратительная правда. Сегодня она была просто переполнена ими.
– Ты могла бы убраться отсюда к чертовой матери, если бы действительно захотела, не так ли? – сказал он сварливо.
Она кивнула.
– Думаю, могла бы. Но куда?
Этот вопрос не имел для него никакого смысла. За заборами – целый мир, и у нее, конечно, нет недостатка в финансах, чтобы исследовать его, – ведь она дочь Джозефа Уайтхеда. Неужели эта перспектива показалась ей непривлекательной? Они составляли такую странную пару. Он, со своим неестественно сокращенным жизненным опытом – с годами, потраченными впустую, – и теперь стремящийся наверстать упущенное. Она, апатичная и измученная самой мыслью о побеге из тюрьмы, построенной собственными руками.
– Ты можешь пойти, куда угодно , – сказал он.
– Это все равно что никуда, – решительно ответила она; это был пункт назначения, который не выходил у нее из головы. Она взглянула на него, надеясь, что хоть что-то дойдет, но он не выказал ни малейшего проблеска понимания.
– Ладно, забудем, – сказала она.
– Ты идешь?
– Нет, я тут немного задержусь.
– Близко к краю не подходи.
– Плавать не умеешь, да? – раздраженно ответила она. Он нахмурился, ничего не понимая. – Не важно. Я никогда не считала тебя героем.
Марти оставил ее стоять в нескольких дюймах от края берега и наблюдать за водой. То, что он сказал, – правда: он не был хорош с людьми. Но с женщинами он был еще хуже. Ему стоило принять сан, как всегда хотела мать. Это решило бы проблему, только он не смыслил в религии – ни тогда, ни сейчас. Может, это и было частью проблемы между ним и девушкой: они оба ни во что не верили. Говорить не о чем, спорить тоже. Он огляделся по сторонам. Карис прошла немного по берегу от того места, где он ее оставил. Солнце отражалось от поверхности воды и выжигало ее силуэт. Она казалась совершенно нереальной.

Часть третья
Дьявольская двойка

deuce1 – сущ.:
двойка в игральных костях или картах;
в теннисе состояние счета «ровно», при котором каждый игрок должен набрать два очка или гейма подряд, чтобы победить.

deuce2 – сущ.
Мор, беда; дьявол.

V. Суеверие

29

Меньше чем через неделю после разговора у запруды в колоннах империи Уайтхеда стали появляться первые тоненькие трещины, и они быстро расширялись. На мировых фондовых рынках начались стихийные распродажи – внезапный провал веры в надежность империи. Вскоре потери стоимости акций достигли катастрофических величин. Лихорадка продаж, однажды подхваченная, казалась почти неизлечимой.
За один день в поместье собралось больше посетителей, чем Марти когда-либо видел. Среди них, конечно, были знакомые лица. Но на этот раз были десятки других: финансовых аналитиков, предположил он. Японские и европейские гости смешивались с английскими, пока в этом месте не зазвучало больше акцентов, чем в ООН.
Кухня, к большому раздражению Перл, стала импровизированным местом встречи для тех, кому не следовало быть под рукой у великого человека. Они собирались вокруг большого стола, чтобы обсудить стратегии, ради формулирования которых приехали сюда, и требовали кофе в неограниченном количестве. Их дебаты, как обычно, непонятны Марти, однако из подслушанных обрывков становилось ясно, что корпорация столкнулась с необъяснимой чрезвычайной ситуацией. Повсюду происходили обвалы ошеломляющих масштабов; шли разговоры о правительственном вмешательстве, чтобы предотвратить неминуемый крах в Германии и Швеции; поговаривали также о саботаже, который спровоцировал катастрофу. Казалось, среди этих пророков витала общепринятая точка зрения, что лишь тщательно разработанный план – тот, который готовился в течение нескольких лет, – мог нанести настолько серьезный ущерб финансам корпорации. Ходили слухи о тайном вмешательстве правительства и заговоре конкурентов. Паранойя в доме не знала границ.
Что-то в том, как эти люди досадовали и пререкались, вскидывая руки в попытке опровергнуть замечания предыдущего оратора, показалось Марти абсурдным. В конце концов, они никогда не видели миллиарды, которые потеряли и приобрели, и людей, чьи жизни небрежно перестроили. Все это было абстракцией, числами в их головах. Марти не видел в этом смысла. Власть над условными состояниями – лишь мечта о власти, но не сама власть.
На третий день, когда все уже не могли выдумывать новые уловки и молились о чудесном воскресении из мертвых, на которое не было и намека, Марти столкнулся с Биллом Тоем, увлеченным жарким спором с Двоскиным. К его удивлению, Той, увидев проходящего мимо Марти, окликнул его, прервав разговор. Двоскин, нахмурившись, поспешил прочь, оставив Тоя и Марти разговаривать.
– Ну, незнакомец, – сказал Той, – как поживаешь?
– Я в порядке, – сказал Марти. Той выглядел так, словно давно не спал. – А ты?
– Выживу.
– Есть идеи, что происходит?
Той криво усмехнулся.
– Понятия не имею, – сказал он. – Я никогда не был денежным мешком. Ненавижу эту породу. Хорьки.
– Все говорят, что это катастрофа.
– О да, – сказал он невозмутимо, – я думаю, так оно и есть.
Лицо Марти вытянулось. Он надеялся услышать слова утешения. Той уловил его дискомфорт и понял причину.
– Ничего ужасного не случится, – сказал он, – до той поры, пока мы будем вести себя уравновешенно. Ты не потеряешь работу, если тебя это тревожит.
– Такое действительно пришло мне на ум.
– Выкинь из головы. – Той положил руку на плечо Марти. – Если бы я думал, что все так плохо, я сказал бы тебе.
– Я знаю. Просто начинаю нервничать.
– А кто не нервничает? – Той крепче сжал Марти. – Что скажешь, если мы вдвоем отправимся в город, когда худшее останется позади?
– Я бы с удовольствием.
– Ты был в казино «Академия»?
– У меня никогда не было денег.
– Я отвезу тебя. Мы потеряем часть состояния Джо за него, ага?
– Звучит неплохо.
Тревога все еще не сходила с лица Марти.
– Послушай, – сказал Той, – это не твоя драка. Понимаешь? Что бы ни случилось с данного момента, это будет не твоя вина. Мы совершили несколько ошибок на этом пути и теперь должны заплатить за них.
– Ошибок?
– Иногда люди не прощают, Марти.
– И все это, – Марти обвел рукой весь цирк, – потому что люди не прощают?
– Ты уж поверь. Это лучшая из возможных причин.
Марти вдруг пришло в голову, что Той в последнее время стал аутсайдером, он уже не та ключевая фигура в мировоззрении старика, какой был раньше. Объясняло ли это кислое выражение, появившееся на его усталом лице?
– Ты знаешь, кто за это в ответе? – спросил Марти.
– А что может знать боксер? – сказал Той с явной иронией, и Марти вдруг понял, что этот человек знает все.

Дни паники растянулись на неделю без признаков ослабления. Лица советников изменились, но нарядные костюмы и умные речи остались прежними. Несмотря на приток новых людей, Уайтхед все более небрежно относился к мерам безопасности. Марти все реже бывал со стариком; кризис, казалось, вытеснил из папиной  головы мысли об убийстве.
Этот период не обошелся без сюрпризов. В первое же воскресенье Куртсингер отвел Марти в сторону и стал обольщать: произнес продуманную речь, которая началась с бокса, перешла к удовольствиям от физической близости между мужчинами и закончилась прямым предложением денег. «Всего полчаса, ничего особенного». Марти за несколько минут до признания Куртсингера догадался, чем это пахнет, и приготовил вполне вежливый отказ. Они расстались весьма дружелюбно. Если отбросить подобные забавы, это было время апатии. Ритм жизни в доме нарушился, а установить новый не представлялось возможным. Единственное, что позволяло Марти сохранить рассудок, – держаться как можно дальше от дома. Он много бегал на той неделе, часто гоняясь за своим хвостом по всему периметру поместья, пока не наступала фуга истощения, и он мог вернуться в свою комнату, пробираясь через хорошо одетые манекены, слонявшиеся в каждом коридоре. Наверху, за дверью, которую он с радостью запирал (чтобы не впускать их, а не чтобы не выпускать себя), он принимал душ и спал долгие часы глубоким сном без сновидений, который ему так нравился.

У Карис такой свободы не было. С той самой ночи, когда собаки нашли Мамуляна, ей иногда приходило в голову поиграть в шпиона. Почему это произошло, она не знала. Она никогда особо не интересовалась тем, что происходит в Приюте. Более того, всячески избегала контактов с Лютером, Куртсингером и остальными членами отцовской когорты. Однако теперь ее без предупреждения одолевали странные побуждения: пойти в библиотеку, на кухню или в сад и просто наблюдать. Она не получала никакого удовольствия от этого занятия. Многое из услышанного не могла понять; гораздо больше было просто пустых сплетен финансовых торговок рыбой. Тем не менее она сидела часами, пока не утоляла смутный аппетит, а потом уходила, возможно, чтобы послушать очередную дискуссию. Некоторые собеседники знали, кто она такая, а тем, кто не знал, она представлялась наиболее простым образом. Как только ее полномочия были установлены, никто не подвергал сомнению право присутствовать здесь.
Она также отправилась навестить Лилиан и собак в унылом строении за домом. И вовсе не потому, что ей нравились эти животные, – просто хотелось посмотреть на них, ради самого факта; посмотреть на замки́, клетки и щенков, играющих возле матери. Мысленно она наметила расположение псарен относительно забора и дома, измеряя путь шагами на случай, если придется искать их в темноте. Зачем ей понадобилось это место, ускользнуло от нее.
В этих вылазках Карис старалась не попадаться на глаза ни Мартину, ни Тою, ни, что хуже всего, отцу. Это была игра, в которую она играла, хотя ее точная цель оставалась загадкой. Может, она составляла карту этого места и поэтому несколько раз ходила из одного конца дома в другой, проверяя и перепроверяя географию, рассчитывая длину коридоров и запоминая, как комнаты соединяются друг с другом? Какова бы ни была причина, это глупое занятие отвечало невысказанной потребности в ней, и когда оно завершится, лишь тогда, эта потребность объявит себя удовлетворенной и на некоторое время оставит в покое. К концу недели она знала этот дом так, как никогда прежде; побывала во всех комнатах, кроме единственной, где жил отец, что было запрещено даже ей. Она проверила все входы и выходы, лестницы и коридоры с тщательностью вора.
Странные дни, странные ночи. Неужели это безумие, подумала она.

Во второе воскресенье – одиннадцать дней кризиса – Марти вызвали в библиотеку. Там находился Уайтхед, выглядевший, вероятно, несколько усталым, но не слишком напуганным огромным давлением, которое он испытывал. Он был одет для прогулки на свежем воздухе – в пальто с меховым воротником, которое было на нем во время символического визита на псарню.
– Я уже несколько дней не выхожу из дома, Марти, – объявил он, – и в голове у меня совсем помутилось. Думаю, нам стоит прогуляться, тебе и мне.
– Я прихвачу куртку.
– Да. Пистолет тоже.
Они вышли через черный ход, избегая вновь прибывших делегаций, которые еще толпились на лестнице и в коридоре, ожидая доступа в святая святых.
Был чудесный день, девятнадцатое апреля. Тени легкомысленных облаков пробегали по лужайке, словно беспутные плясуны.
– Мы пойдем в лес, – сказал старик, направляясь к выходу.
Марти почтительно шел в паре ярдов позади, остро осознавая, что Уайтхед вышел, чтобы очистить свой разум, а не поговорить.
Лес гудел от бурной деятельности. Новая поросль, пробивающаяся сквозь гниль прошлогодней осени; отчаянно смелые птицы, падающие и поднимающиеся между деревьями, любовные песни на каждой второй ветке. Они шли несколько минут не разбирая дороги, Уайтхед почти не поднимал головы от своих ботинок. Вне поля зрения учеников он куда откровеннее демонстрировал бремя осады: склонив голову, брел между деревьями, не обращая внимания ни на пение птиц, ни на треск в листве.
Марти наслаждался. Всякий раз, когда он пересекал данную территорию раньше, это было на бегу. Теперь ему пришлось замедлить шаг, и стали видны детали леса. Путаница цветов под ногами, грибки, прорастающие во влажных местах между корнями, – все приводило его в восторг. Он подобрал несколько камешков на ходу. На одном обнаружился окаменелый отпечаток папоротника. Он подумал о Карис и голубятне, неожиданная тоска по ней всколыхнулась на краю сознания. Не имея причин препятствовать этому ощущению, Марти его впустил.
Как только он признался, тяжесть чувства к ней потрясла его. Он почувствовал себя жертвой заговора; будто в последние несколько дней его эмоции трудились в укромном местечке внутри, превращая умеренный интерес к Карис в нечто более глубокое. Однако у него было мало шансов разобраться в этих явлениях. Когда он оторвал взгляд от каменного папоротника, Уайтхед шел далеко впереди. Отбросив мысли о Карис, Марти ускорил шаг. Солнечные лучи и тени двигались сквозь деревья, когда легкие облака, которые раньше летели по ветру, уступили место более тяжелым образованиям. Ветер начал остывать; время от времени в нем мелькали капельки дождя.
Уайтхед поднял воротник. Его руки были засунуты в карманы. Когда Марти подошел к нему, его встретили вопросом:
– Ты веришь в Бога, Мартин?
Вопрос возник из ниоткуда. Не подготовленный к этому, Марти мог только ответить: «Я не знаю», что было, как заведено с ответами на этот вопрос, достаточно честно.
Но Уайтхед хотел большего. Его глаза сверкнули.
– Я не молюсь, если вы об этом, – сказал Марти.
– Даже перед судом? Не перекинулся парой слов с Всевышним?
В этом допросе не было никакого юмора, злого или иного. И снова Марти ответил так честно, как мог.
– Я точно не помню… Тогда, наверное, я что-то сказал, да. – Он остановился. Облака над ними закрыли солнце. – Да уж, много пользы мне это принесло.
– А в тюрьме?
– Нет, я никогда не молился. – Он был в этом уверен. – Ни разу.
– Но ведь в Уондсворте были богобоязненные люди?
Марти вспомнил Хезелтайна, с которым делил камеру в течение нескольких недель в начале своего срока. Закоренелый зэк, Малец провел за решеткой больше лет, чем на свободе. Каждую ночь перед сном он бормотал в подушку искаженную молитву – «Отче наш, суть ищущий на небесах, давно све́тится имя твое…» – не понимая ни сути слов, ни их значения, просто повторяя зазубренный текст, как делал всю свою жизнь каждый вечер, пока, по-видимому, не переврал смысл до неузнаваемости – «…и ботва есть царь, то силы злы на веки. Аминь».
Не это ли имел в виду Уайтхед? Было ли в молитве Хезелтайна уважение к Творцу, благодарность за сотворенное или хотя бы предчувствие Судного дня?
– Нет, – ответил Марти. – Не совсем богобоязненные. Я имею в виду… что толку?
Там, откуда пришла эта мысль, было нечто большее, и Уайтхед ждал его с терпением стервятника. Но слова застряли у Марти на языке, отказываясь быть произнесенными.
– Почему ты считаешь, что это бесполезно, Марти? – подбодрил его старик.
– Потому что все дело в случае, верно? Я хочу сказать, всем управляет случайность.
Уайтхед едва заметно кивнул. Они долго молчали, пока старик не сказал:
– Знаешь, почему я выбрал тебя, Мартин?
– Вообще-то нет.
– Той никогда ничего тебе не говорил?
– Он сказал, что, по его мнению, я справлюсь с этой работой.
– Ну, многие советовали не брать тебя – считали неподходящей кандидатурой по ряду причин, в которые нам нет нужды вдаваться. Даже Той не был уверен. Ты ему понравился, но он не был уверен.
– Но вы все равно наняли меня?
– Да, я это сделал.
Марти находил эту игру в кошки-мышки невыносимой.
– Теперь вы скажете мне, почему?
– Ты игрок, – ответил Уайтхед. Марти почувствовал, что знал ответ задолго до того, как он прозвучал. – У тебя не было бы никаких неприятностей, если бы не пришлось выплачивать большие карточные долги. Разве я не прав?
– Более или менее.
– Ты потратил все, что заработал, до последнего пенни. По крайней мере, так показали твои друзья на суде. Растратил все впустую.
– Не совсем. У меня было несколько больших выигрышей. Действительно больших.
Взгляд, которым Уайтхед наградил Марти, был острым как скальпель.
– После всего, что ты пережил – после всех страданий, которые испытал из-за своей болезни, – ты по-прежнему говоришь о своих больших выигрышах.
– Я вспоминаю хорошее, как сделал бы любой на моем месте, – ответил Марти, защищаясь.
– Тебе повезло.
– Нет! Я был хорош, черт возьми.
– Это была счастливая случайность, Мартин. Ты сам так сказал минуту назад. Что всё – случайность. Как можно быть хорошим в том, что случайно? В этом нет смысла, верно?
Этот человек был прав, по крайней мере на первый взгляд. Но все не так просто, как он думал, не так ли? Все было случайностью – он не мог спорить с этим главным условием. Но частичка Марти верила во что-то еще. Во что, он не мог описать.
– Разве ты не так сказал? – настаивал Уайтхед. – Что все упирается в случай?
– Это не всегда так.
– Кое-кому удача благоприятствует. Ты это имел в виду? Кое-кто держит руки… – указательный палец Уайтхеда описал вращающийся круг, – на рулетке.
Кружащий палец остановился. Мысленным взором Марти довершил картину: шар прыгал от лунки к лунке и нашел нишу, число. Какой-то победитель торжествующе вскрикнул.
– Не всегда, – ответил он. – Только иногда.
– Опиши это. Опиши, что ты чувствовал.
А почему бы и нет? Какой от этого вред?
– Иногда все было просто, знаете, как отнять у ребенка конфету. Я шел в клуб, фишки звякали, и я знал – господи, я знал, – что не могу не выиграть.
Уайтхед улыбнулся.
– Но ты терпел неудачи, – напомнил он Марти с вежливой жестокостью. – Ты часто терпел неудачи. Ты проигрывал, пока не стал должен все, что имел, и даже больше.
– Я был глуп. Играл, даже когда фишки не звенели и когда знал, что нахожусь в проигрышной полосе.
– Но почему?
Марти нахмурился.
– Что вам нужно, подписанное признание? – рявкнул он. – Я был жадным – а вы как думали? И любил играть, даже когда у меня не было шансов на победу. Все равно хотел играть.
– Ради самой игры.
– Полагаю, что да. Ради игры.
На лице Уайтхеда появилось невероятно сложное выражение. В нем соединились сожаление, ужасная болезненная потеря и еще больше – непонимание. Уайтхед-хозяин, Уайтхед-повелитель всего обозримого пространства внезапно уступил место – совсем ненадолго – другому, более доступному лицу: человека, чья потерянность граничила с отчаянием.
– Мне нужен был кто-то с твоими слабостями, – объяснил он и внезапно оказался тем, кто совершал признание. – Потому что я верил, что рано или поздно такой день, как сегодня, настанет, и мне придется просить тебя рискнуть вместе со мной.
– Какого рода риск?
– Ничего столь простого, как рулетка или партия в карты. Хотел бы я чего-то в этом духе. Тогда, вероятно, я смог бы тебе все объяснить, а не попросить довериться мне. Но все очень сложно. И я так устал.
– Билл кое-что сказал…
Уайтхед перебил его:
– Той уехал из поместья. Ты его больше не увидишь.
– Когда он уехал?
– В начале недели. Отношения между нами некоторое время продолжали ухудшаться. – Он уловил смятение Марти. – Не беспокойся об этом. Твое положение здесь так же надежно, как всегда. Но ты должен полностью мне доверять.
– Сэр…
– Никаких заверений в верности, для меня это пустое сотрясение воздуха. Не потому, что я не верю в твою искренность. Но меня окружают люди, которые говорят мне все, что, по их мнению, я хочу услышать. Так они обеспечивают женам меха, а сыновьям кокаин. – Его пальцы в перчатках царапали заросшую щеку, пока он говорил. – Так мало честных людей. Той был одним из них. Эванджелина, моя жена, была другой. Но таких очень мало. Я просто должен довериться инстинкту, вычеркнуть болтовню и следовать тому, что подсказывает мозг. А он доверяет тебе, Мартин.
Марти ничего не сказал; он просто слушал, как голос Уайтхеда становится тише, а глаза делаются такими напряженными, что он мог бы пристальным взглядом воспламенить трут.
– Если ты останешься со мной и продолжишь оберегать, не будет ничего, чего бы ты не смог получить. Ты меня понял? Ничего.
Старик не впервые обольщал его таким образом, но обстоятельства явно изменились с тех пор, как Марти появился в Приюте. Теперь опасность возросла.
– Что может произойти в худшем случае? – спросил он.
Лицо, искаженное гримасой замешательства, обмякло; только в горящих глазах теплилась жизнь.
– В худшем? – переспросил Уайтхед. – Кому ведомо худшее?
Казалось, слезы вот-вот погасят огонь в глазах, но он их сдерживал.
– Я видел такие вещи. И шел мимо по другому берегу. Никогда не думал… ни разу…
Мягкий перестук, возвестивший о дожде, словно аккомпанировал Уайтхеду, который не мог подыскать нужных слов. Красноречие внезапно покинуло старика; он выглядел потерянным. Но нечто – огромное нечто – требовало, чтобы о нем сказали вслух.
– Никогда не думал… что это однажды случится со мной.
Он проглотил еще несколько слов и покачал головой от собственной нелепости.
– Ты мне поможешь? – спросил он вместо дальнейших объяснений.
– Конечно.
– Хорошо, – ответил он. – Будь что будет, да?
Неожиданно он прошел мимо Марти и двинулся туда, откуда они пришли. Увеселительная прогулка закончилась. Несколько минут они шли как раньше: Уайтхед шагал впереди, а Марти незаметно тащился в двух ярдах позади. Прежде чем они приблизились к дому, Уайтхед снова заговорил. На этот раз он не сбился с ритма, а бросил вопрос через плечо. Всего три слова.
– А дьявол, Марти?
– Что, сэр?
– Дьявол. Ты когда-нибудь молился ему?
Это была шутка. Может, слегка неловкая, но так старик пытался сгладить эффект своей исповеди.
– Так что же?
– Разок-другой, – ответил Марти, пряча улыбку. Когда эти слова слетели с его губ, Уайтхед замер как вкопанный, протянув руку, чтобы остановить спутника.
– Тсс.
В двадцати ярдах впереди на дорогу выбежала лиса и застыла. Она еще не видела наблюдателей, но их запах должен был достичь ее ноздрей через несколько мгновений.
– В какую сторону? – прошипел Уайтхед.
– Что?
– В какую сторону она побежит? Тысяча фунтов. Ставка-ординар .
– У меня нет… – начал Марти.
– Против недельного жалованья.
Марти заулыбался. Что такое недельное жалованье? Он все равно не мог его потратить.
– Тысяча фунтов на то, что зверь побежит направо, – сказал Уайтхед.
Марти колебался.
– Быстрее, парень…
– Принимаю.
Одновременно с этим словом зверь уловил их запах. Он навострил уши, повернул голову и увидел людей. На мгновение лис был ошеломлен неожиданностью и застыл, затем побежал. Несколько ярдов он удалялся от них по тропинке, никуда не сворачивая и на ходу поднимая пятками опавшие листья. Затем без предупреждения скользнул в укрытие деревьев слева . Никаких сомнений в победе.
– Молодец, – сказал Уайтхед, снимая перчатку и протягивая руку Марти. Встряхнув ее, Марти почувствовал покалывание, как от фишек в выигрышную ночь.

Ктому времени как они вернулись, дождь пошел сильнее. В доме воцарилась долгожданная тишина. Очевидно, Перл, не в силах терпеть варваров на своей кухне, закатила истерику и отправилась восвояси. Хотя она и ушла, нарушители спокойствия казались пристыженными. Их болтовня перешла в шепот, и лишь немногие приблизились к Уайтхеду, когда он вошел. Те, кто это сделал, быстро получили по шее.
– Ты еще здесь, Манро? – сказал старик одному подхалиму; другому, который совершил ошибку, сунув ему пачку бумаг, он спокойно предложил ими подавиться. Они добрались до кабинета с минимумом помех. Уайтхед отпер стенной сейф.
– Уверен, ты предпочтешь наличные.
Марти изучал ковер. Хотя он честно выиграл пари, выигрыш его смутил.
– Наличные – это хорошо, – пробормотал он.
Уайтхед отсчитал пачку двадцатифунтовых банкнот и протянул ему.
– Наслаждайся.
– Спасибо.
– Не благодари, – сказал Уайтхед. – Это была ставка-ординар. Я проиграл.
Наступило неловкое молчание, пока Марти убирал деньги в карман.
– Наш разговор… – сказал старик, – …должен остаться в строжайшей тайне, ты понимаешь?
– Конечно. Я бы ни за что…
Уайтхед поднял руку, чтобы остановить его протесты.
– В строжайшей тайне. У моих врагов есть агенты.
Марти кивнул, будто все понял. В каком-то смысле так оно и было. Возможно, Уайтхед подозревал Лютера или Перл. Даже Тоя, который внезапно стал персоной нон грата.
– Эти люди ответственны за мои нынешние финансовые проблемы. Все это тщательно срежиссировано. – Он пожал плечами, его глаза превратились в щелочки. «Боже, – подумал Марти, – я не хотел бы оказаться тем, кто перейдет дорогу этому человеку». – Меня такие вещи не волнуют. Если они хотят спланировать мое крушение, пусть так и делают. Но не хотелось бы думать, что мои сокровенные чувства им доступны. Ты понимаешь?
– Этому не бывать.
– Нет. – Он поджал губы – холодный поцелуй удовлетворения.
– Насколько я понимаю, ты уже познакомился с Карис? Перл говорит, вы проводите время вместе, верно?
– Да.
Уайтхед ответил деловитым тоном, который был целиком и полностью фальшив.
– Она кажется стабильной бо`льшую часть времени, но, по сути, это представление. Боюсь, ей нездоровится уже несколько лет. Конечно, с ней работали лучшие психиатры, которых можно купить за деньги, но, боюсь, ничего хорошего из этого не вышло. Ее мать кончила так же.
– Вы хотите сказать, я не должен с ней видеться?
Уайтхед выглядел искренне удивленным.
– Вовсе нет. Дружеское общение может пойти ей на пользу. Но, пожалуйста, имей в виду, что она очень беспокойная девушка. Не принимай ее заявления слишком серьезно. В половине случаев она сама не понимает, что говорит. Ну, я думаю, это все. Тебе лучше пойти и расплатиться со своей лисой.
Он мягко рассмеялся и прибавил:
– Умный зверь.

Те два с половиной месяца, что Марти провел в Приюте, Уайтхед казался настоящим айсбергом. Теперь пришло время подумать о пересмотре этого описания. Сегодня он увидел совсем другого человека: косноязычного, одинокого, говорящего о Боге и молитве. Не только о Боге. Последний вопрос, который он так небрежно задал: «А дьявол? Ты когда-нибудь молился ему?»
Марти почувствовал, что ему вручили гору фрагментов головоломки, и все от разных портретов. Фрагменты дюжины сцен: Уайтхед блистает среди своих приспешников или сидит у окна, наблюдая за ночью; Уайтхед-властелин, повелитель всего зримого, или делающий ставки, как пьяный швейцар, на бег лисы в ту или иную сторону.
Последний фрагмент озадачил Марти сильнее всего. В нем, как он чувствовал, был ключ, который мог объединить разрозненные образы. У него возникло странное ощущение, что ставка на лису была подделана. Невозможно, конечно, и все же, все же… Предположим, Уайтхед может положить палец на колесо рулетки в любое время, когда захочет, и даже мизерная вероятность того, побежит лиса вправо или влево, ему доступна. Мог ли он знать будущее до того, как оно наступит, – вот почему фишки вызывали покалывание в пальцах? – или он сам его творил ?
Более раннее «я» сразу отвергло бы эти тонкости, но Марти изменился. Пребывание в Приюте изменило его, странные речи Карис тоже. Во многих отношениях он был более сложным, чем раньше, и часть его жаждала возвращения к ясности черно-белого. Но он чертовски хорошо знал, что такая простота была ложью. Опыт состоял из бесконечных двусмысленностей – мотивов, чувств, причин и следствий, – и если он хочет победить в подобных обстоятельствах, должен понять, как работают эти двусмысленности.
Нет, не победить. Здесь нет ни побед, ни поражений. По крайней мере, в том смысле, который он воспринимал раньше. Лиса побежала влево, и в кармане у него лежала сложенная тысяча фунтов, но он не испытывал того восторга, как когда выигрывал на скачках или в казино. Черное перетекало в белое и наоборот, пока добро и зло не становились почти неотличимы друг от друга.

30

Той позвонил в поместье в середине дня, поговорил с разгневанной Перл, которая как раз собиралась уходить, и оставил сообщение для Марти, чтобы тот позвонил ему по номеру в Пимлико. Но Марти не перезвонил. Тою стало интересно, передала ли Перл сообщение, или Уайтхед каким-то образом перехватил его и не дал перезвонить. Как бы то ни было, он не поговорил с Марти и чувствовал себя виноватым. Он обещал предупредить Штрауса, если события пойдут плохо. Теперь так и случилось. Возможно, никто ничего не замечал; тревога, которую испытывал Той, была порождена инстинктом, а не фактом. Но Ивонн научила его доверять сердцу, а не голове. В конце концов все должно рухнуть, а он не предупредил Марти. Возможно, поэтому ему снились кошмары, и он просыпался с воспоминаниями об уродстве, мелькающими в его голове.
Не всем дано пережить молодость. Некоторые умирают рано, став жертвами собственной жажды жизни. Той в свое время был опасно близок к такому. Впрочем, тогда он ничего не понимал – был ослеплен новыми морями, которые ему открывал Уайтхед, не задумываясь, насколько смертоносными могут оказаться эти воды. Он повиновался желаниям великого человека с беспрекословным рвением, не так ли? Ни разу не отказался от своего долга, каким бы преступным тот ни выглядел. Разве стоит удивляться, что после стольких лет те самые преступления, совершенные столь небрежно, безмолвно преследуют его? Вот потому он и лежал в липком поту рядом со спящей Ивонн, и одна фраза кружила под сводами его черепа.
Мамулян придет. 
Единственная ясная мысль, которая у него имелась. Остальное – мысли о Марти и Уайтхеде – превратилось в смесь стыда и обвинений. Но эта простая фраза – Мамулян придет  – выделялась в тумане неуверенности как неподвижная точка, к которой были привязаны все его страхи.
Никаких извинений не хватит. Никакое унижение не поможет обуздать гнев Последнего Европейца. Все потому, что Той был молод, груб и плохо с ним обошелся. Очень давно, когда он был слишком мал, чтобы соображать как следует, заставил Мамуляна страдать, а раскаяние, которое он чувствовал сейчас, пришло слишком поздно – двадцатью, тридцатью годами позже необходимого. В конце концов, разве он не жил на прибыль от своей жестокости все эти годы? «О Господи, – произнес он прерывистым голосом, – Господи, помоги мне».
Испуганный и готовый признаться в этом, если она сможет его успокоить, Той перевернулся на другой бок и потянулся к Ивонн. Ее не было: другая сторона кровати была холодной.
Он сел, на мгновение сбитый с толку.
– Ивонн?
Дверь в спальню была приоткрыта, тусклый свет с нижнего этажа проникал в комнату. В ней царил хаос. Они собирали вещи весь вечер и еще не закончили, когда в час ночи отправились спать. Одежда была свалена в кучу на комоде, в углу зиял открытый чемодан, галстуки свисали со спинки стула, как дохлые змеи.
На лестничной площадке послышался шум. Он хорошо знал мягкую походку Ивонн. Она уходила за стаканом яблочного сока или печеньем, как часто делала, и появилась в дверях как силуэт.
– С тобой все в порядке? – спросил он ее.
Она пробормотала что-то вроде «Да». Он снова опустил голову на подушку.
– Опять проголодалась, – сказал он, закрывая глаза. – Вечно голодна.
Холодный воздух просочился в постель, когда она приподняла простыню, чтобы лечь рядом.
– Ты оставила свет внизу включенным, – упрекнул он, когда сон снова стал накатывать. Она не ответила. Вероятно, уже спит: благословлена способностью мгновенно терять сознание. Он повернулся и посмотрел на нее в полутьме. Она еще не храпела, но и не совсем молчала. Он прислушался, его свернутые в клубок внутренности затрепетали. Она издавала жидкий звук, будто дышала сквозь грязь.
– Ивонн… с тобой все в порядке?
Она не ответила.
Хлюпающие звуки по-прежнему доносились от ее лица, которое находилось в считаных дюймах от его собственного. Той потянулся к выключателю лампы над кроватью, не сводя глаз с черной массы головы Ивонн. Лучше сделать это быстро, рассуждал он, пока воображение не взяло надо мной верх. Его пальцы нащупали выключатель, повозились с ним, затем включили свет.
В том, что лежало перед ним на подушке, нельзя было узнать Ивонн.
Он пробормотал ее имя, вылезая из постели и не сводя глаз с мерзости, лежащей рядом. Как могло случиться, что она была достаточно жива, чтобы подняться по лестнице и лечь в постель, чтобы прошептать ему «да», как она это сделала? Протяженность ран, несомненно, убила ее. Никто не может жить с содранной кожей и обнаженными костями.
Она полуобернулась на кровати, закрыв глаза, словно ворочаясь во сне. Затем – о ужас! – она произнесла его имя. Рот не слушался, слово прозвучало искаженно из-за крови. Он не мог больше смотреть, иначе закричал бы, и это заставило бы их – кто бы это ни сделал – с воем кинуться на него с уже влажными скальпелями. Вероятно, они были за дверью, но ничто не могло заставить его остаться в комнате. Не тогда, когда она медленно повернулась на кровати, все еще произнося его имя, и потянула вверх ночную рубашку.
Пошатываясь, он вышел из спальни на лестничную площадку. К его удивлению, там его не ждали.
На верхней площадке лестницы он заколебался. Той не был ни храбрецом, ни глупцом. Завтра он сможет оплакать ее, а сегодня она просто ушла от него, и ему ничего не оставалось, кроме как поберечься от того, кто это сделал. Кто бы это ни был! Почему он даже в мыслях избегает произносить это имя? Ответственным был Мамулян: на происходящем стояла его подпись. И он был не один. Европеец никогда не прикоснулся бы своими чистенькими ручками к человеческой плоти так, как кто-то прикоснулся к Ивонн; о его брезгливости ходили легенды. Но это он наделил ее подобием жизни после убийства. Только Мамулян был способен на такую услугу.
Теперь он будет ждать внизу, в подводном мире, у подножия лестницы, не так ли? Ждать, как делал давно, пока Той не приплетется по ступенькам, чтобы присоединиться к нему.
– Иди к черту, – прошептал Той тьме внизу и зашагал (ему хотелось бежать, но здравый смысл подсказывал обратное) по лестничной площадке к гостевой спальне. С каждым шагом он ждал какого-нибудь движения со стороны врага, но его не было. Во всяком случае, пока он не добрался до двери спальни.
Повернув ручку, он услышал за спиной голос Ивонн:
– Билли…
Слово прозвучало разборчивее, чем раньше.
На краткий миг он усомнился в своем рассудке. Возможно ли, что, если он сейчас обернется, она окажется в дверях спальни такой же изуродованной, как подсказывала память, или это был лихорадочный сон?
– Куда ты собрался? – потребовала она ответа.
Внизу кто-то зашевелился.
– Возвращайся в постель.
Не оборачиваясь, чтобы отказаться от ее приглашения, Той толкнул дверь в гостевую спальню и услышал, как кто-то поднимается по лестнице позади него. Шаги были тяжелыми, незваный гость – нетерпеливым.
В замке́ не было ключа, чтобы задержать преследователя, как и не было времени подтаскивать мебель к двери. Той в три шага пересек темную спальню, распахнул французские окна и вышел на маленький кованый балкон. Тот заскрипел под его весом. Он подозревал, что долго эта штука не продержится.
Сад внизу был погружен в темноту, но он хорошо представлял себе, где находятся клумбы, а где – брусчатка. Не колеблясь – шаги за спиной были громкими, – он перелез через перила. Суставы заныли от напряжения и взвыли, когда он перевалился через другую сторону, пока не повис на руках, чувствуя опасную близость момента, когда пальцы разожмутся.
Шум в комнате, которую он покинул, привлек его внимание: преследователь, жирный головорез с окровавленными руками и глазами бешеной твари, был внутри – теперь он направлялся к окнам, недовольно рыча. Той раскачивался всем телом, как мог, молясь, чтобы упасть не на мостовую, которая, как он знал, прямо под его босыми ногами, а на мягкую землю травянистого бордюра. Было мало шансов точно настроить маневр. Он отпустил балюстраду, когда туша добралась до балкона, и, казалось, очень долго падал спиной вперед сквозь пространство. Окно над ним уменьшалось, пока он не приземлился, отделавшись синяком, среди герани, которую Ивонн посадила всего неделю назад.
Он встал на ноги, сильно запыхавшийся, но невредимый, и побежал по залитому лунным светом саду к задней калитке. Она была заперта на висячий замок, но ему удалось перелезть через нее с легкостью – адреналин разогнал мышцы. Погони не было слышно, и когда он оглянулся, увидел, что толстяк еще стоит у французских окон, наблюдая за его бегством, словно не имея возможности броситься следом. Охваченный внезапным возбуждением, Той помчался прочь по узкому проходу, который пролегал вдоль задней части всех садов, заботясь лишь о том, чтобы увеличить расстояние между собой и домом.
Только добравшись до улицы, фонари которой начали гаснуть, потому что над городом забрезжил рассвет, Той понял, что он совершенно голый.

31

Марти лег спать счастливым человеком. Хотя было еще много такого, чего он не понимал, много, чего старик – несмотря на обещания объяснить, – казалось, с удовольствием скрывал. В конце концов, все это не его дело. Если папа решил хранить секреты, пусть будет так. Марти наняли присматривать за ним, и, судя по всему, он выполнял свои обязанности, к удовлетворению хозяина. Результаты сказывались в тайнах, которыми старик поделился с ним, и в тысяче фунтов под его подушкой.
Эйфория мешала уснуть: сердце Марти, казалось, билось в два раза чаще обычного. Он встал, накинул халат и решил выбрать фильм, чтобы отвлечься от дневных событий, но боксерские ленты угнетали его, порнография тоже. Он спустился в библиотеку, отыскал космическую оперу с загнутыми уголками страниц, затем проскользнул обратно в свою комнату, сделав крюк на кухню за пивом.
Когда он вернулся, Карис была в его комнате, одетая в джинсы и свитер, босая. Она выглядела изможденной, старше своих девятнадцати лет. Улыбка, которую она ему подарила, была слишком театральной, чтобы убедить.
– Не возражаешь? – спросила она. – Только я услышала, как ты бродишь по дому.
– Ты что, никогда не спишь?
– Не часто.
– Хочешь пива?
– Нет, спасибо.
– Садись, – сказал он, сбрасывая стопку одежды с единственного стула. Однако она опустилась на кровать, оставив стул для Марти.
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказала она.
Марти отложил выбранную книгу. На обложке красовалась обнаженная женщина с флуоресцентно-зеленой кожей, появившаяся из яйца на планете в лучах двойного солнца.
– Ты понимаешь, что происходит? – спросила Карис.
– Происходит? О чем ты?
– Ты не почувствовал в доме ничего странного?
– Например?
Ее рот обрел свою излюбленную форму: уголки губ опустились в раздражении.
– Даже не знаю… это трудно описать.
– Попробуй.
Она заколебалась, как ныряльщик на краю доски в вышине, затем решительно прыгнула в воду.
– Тебе знакомо слово «сенситив»?
Он покачал головой.
– Это человек, который может улавливать волны. Психические волны.
– Читать мысли.
– В некотором роде.
Он бросил на нее уклончивый взгляд.
– Ты умеешь это делать?
– Не «делать». Я ничего не делаю. Это больше похоже на то, что делают со мной.
Марти откинулся на спинку стула, сбитый с толку.
– Будто все становится липким. Я не могу от этого избавиться. Слышу, как люди разговаривают не шевеля губами. Большинство их разговоров бессмысленны: просто мусор.
– И это то, о чем они думают?
– Да.
Он не нашелся, что сказать в ответ, кроме того, что сомневается в ней, а это было не то, что девушка хотела услышать. Она пришла за утешением, не так ли?
– Это еще не все, – сказала она. – Иногда я вижу фигуры вокруг человеческих тел. Неясные очертания… что-то вроде света.
Марти подумал о человеке у забора и о том, как из него сочился свет, или, по крайней мере, ему так показалось. Однако он не перебивал ее.
– Суть в том, что я чувствую то, чего не ощущают другие. Не думаю, что это свидетельствует о моем особом уме или чем-то подобном. Я просто делаю это. И последние несколько недель что-то чувствую в доме. У меня в голове появляются странные мысли, ниоткуда; я вижу… ужасные сны. – Она замолчала, понимая, что описание становится все более расплывчатым и продолжение монолога может повлечь утрату той куцей убедительности, какой удалось добиться.
– Тот свет, о котором ты сказала, – проговорил Марти, следуя путем воспоминаний.
– Да?
– Я видел кое-что похожее.
Она подалась вперед.
– Когда?
– Человек, который сюда вломился. Мне показалось, что я вижу исходящий от него свет. От его ран, я полагаю, и от глаз, рта.
Карис увидела, как он пожимает плечами, не успев договорить; будто боится заразы.
– Не знаю, – сказал Марти. – Я был пьян.
– Но ты что-то видел.
– Да, – согласился он без всякого удовольствия.
Она встала и подошла к окну. Вся в отца, подумал он, обоим дай лишь повод постоять у окна. Пока она смотрела на лужайку – Марти никогда не задергивал шторы, – он мог вдоволь глядеть на нее.
– Что-то… – проговорила она. – …Что-то.
Грациозно согнутая нога, смещенный центр тяжести ягодиц; отражение лица в холодном стекле, сосредоточенность на загадке – все это его заворожило.
– Вот почему он больше со мной не разговаривает, – сказала она.
– Папа?
– Он знает, что я чувствую, о чем он думает, и ему страшно.
Наблюдение завело в тупик: она начала раздраженно постукивать ногой, от ее дыхания стекло то и дело заволакивало туманом. Затем, ни с того ни с сего, она сказала:
– Ты знал, что у тебя фиксация на сиськах?
– Что?
– Ты все время на них смотришь.
– Да ни хрена подобного!
– А еще ты врун.
Он встал, не зная, что сделать или сказать, пока не произнес эти слова. Наконец, когда от смущения стало трудно дышать, только правда показалась подходящей.
– Мне нравится смотреть на тебя.
Он коснулся ее плеча. В этот момент, если бы они захотели, игра могла прекратиться; нежность была на расстоянии дыхания. Они могли воспользоваться случаем или отказаться от него: продолжить обмен колкостями или забыть. Время на миг застыло, ожидая указаний.
– Малыш, – сказала она. – Хватит дрожать.
Он придвинулся на полшага ближе и поцеловал ее в шею. Она повернулась и ответила на поцелуй, ее рука скользнула вверх по его спине, чтобы обхватить затылок, будто для того, чтобы ощутить вес его черепа.
– Наконец-то, – сказала она, когда они отдалились друг от друга. – Я уже начала думать, что ты чересчур джентльмен.
Они упали на кровать, и она перекатилась, чтобы оседлать его бедра. Не колеблясь, потянулась к поясу его халата. Он наполовину затвердел под ней и чувствовал себя стесненно, словно в ловушке. И еще им овладела застенчивость. Она распахнула халат и провела ладонями по его груди. Его тело было плотным, но не тяжелым; шелковистые волосы росли от грудины вниз по центральной бороздке живота, огрубевая по мере спуска. Она немного привстала, чтобы освободить его пах от халата. Его член тотчас же поднялся с четырех до полудня. Она погладила его снизу: он ответил ей судорожным трепетом.
– Мило, – сказала она.
Марти уже привык к ее одобрению. Ее спокойствие было заразительным. Он приподнялся, опираясь на локти, чтобы получше рассмотреть ее, нависшую над ним. Она сосредоточилась на его эрекции, засунув указательный палец в рот и перенося пленку слюны на его член, проводя кончиками пальцев вверх и вниз плавными ленивыми движениями. Он заерзал от удовольствия. На его груди появилась горячая сыпь – еще один признак возбуждения, если таковой был необходим. Его щеки тоже горели.
– Поцелуй меня, – попросил он.
Она наклонилась вперед, их губы встретились. Оба рухнули обратно на кровать. Его руки нащупали низ ее свитера, и он начал было снимать его, но она остановила его.
– Нет, – прошептала она у самого его рта.
– …хочу тебя видеть…
Она снова села. Он озадаченно смотрел на нее снизу вверх.
– Не так быстро, – сказала она и приподняла свитер достаточно высоко, чтобы открыть ему свой живот и грудь, не снимая одежды. Марти смотрел на ее тело, будто слепой, которому даровали зрение: мурашки по коже, ее образ во всей своей нежданной завершенности. Его руки блуждали там, куда устремлялись глаза, сжимая ее яркую кожу, описывая спирали на ее сосках, наблюдая, как тяжесть грудей оседает на ее грудной клетке. Рот теперь следовал за глазами и руками: он хотел омыть ее своим языком. Она притянула его голову к себе. Сквозь сетку волос его кожа отливала детским розовым цветом. Она вытянула шею, чтобы поцеловать его, но не смогла дотянуться и вместо этого скользнула рукой вниз, чтобы взять его член.
– Будь осторожна, – прошептал он, когда она погладила его. Ладонь увлажнилась; она разжала хватку.
Он мягко подтолкнул ее, и они упали бок о бок на кровать. Она стянула халат с его шеи, пока его пальцы теребили пуговицу на ее джинсах. Она не пыталась помочь ему, ей нравилось выражение сосредоточенности на его лице. Было бы так хорошо быть с ним совершенно голой, кожа к коже. Но сейчас не время так рисковать. Предположим, он увидит синяки и следы от уколов и отвергнет ее. Это было бы невыносимо.
Он успешно расстегнул пуговицу и молнию на ширинке, и теперь его руки были в ее джинсах, скользнув под верхнюю часть трусиков. В нем чувствовалась настойчивость, и, как бы ей ни нравилось наблюдать за его намерениями, сейчас она помогла ему с раздеванием, приподняв бедра с кровати и спустив джинсы и трусики вниз, обнажая свое тело от сосков до колен. Он двигался над ней, оставляя след из слюны, отмечая свой путь, облизывая ее пупок, и теперь ниже; его лицо раскраснелось, а язык был в ней; он был не совсем опытным, но жаждущим узнать, выискивая места, которые доставляли ей удовольствие, по звукам ее вздохов.
Он спустил джинсы ниже, а когда она не стала сопротивляться, полностью снял их. Ее трусики последовали за ними, и она закрыла глаза, забыв обо всем, кроме его исследования. В своем рвении он проявлял инстинкты каннибала; ничто из того, чем его кормило ее тело, не могло быть отвергнуто; он давил так глубоко, как позволяла анатомия.
Что-то зудело у нее в затылке, но она не обращала на это внимания, слишком занятая другим делом. Он оторвал взгляд от ее паха, и на его лице отразилось сомнение.
– Продолжай, – сказала она.
Она приподнялась на кровати, приглашая его войти. Сомнение на его лице не исчезло.
– В чем дело?
– Резинки нет, – сказал он.
– Забудь.
Второго приглашения ему не требовалось. Ее положение – она не лежала под ним, а полусидела – позволяло ей наблюдать за милым зрелищем: он сжимал член у самого корня, пока головка не потемнела и не заблестела, прежде чем войти в нее медленно, почти благоговейно. Перестав сдавливать самого себя, он положил руки на кровать по обе стороны от нее, его спина выгнулась, как полумесяц в полумесяце, вес тела направил его внутрь. Его губы приоткрылись, язык скользнул по ее глазам.
Она двинулась ему навстречу, прижимаясь своими бедрами к его бедрам. Он вздохнул и нахмурился.
О господи, подумала она, он кончил. Но его глаза снова открылись, все еще неистовые, и его движения, после первоначальной угрозы промаха, были ровными и медленными.
И опять ее побеспокоила шея: она чувствовала нечто большее, чем просто зуд. Это был укус, сверлящий бур. Она попыталась не обращать внимания, но ощущение усилилось, когда ее тело поддалось моменту. Марти был слишком поглощен их сопряженной анатомией, чтобы заметить ее дискомфорт. Его дыхание было прерывистым, горячим на ее лице. Она попыталась пошевелиться, надеясь, что боль вызвана просто напряжением позы.
– Марти… – выдохнула она, – перевернись.
Сначала он не был уверен в маневре, но, как только оказался на спине, а она сидела на нем, он легко поймал ее ритм. Он снова начал карабкаться: голова кружилась от высоты.
Боль в шее не утихала, но Карис старалась ее игнорировать. Она наклонилась вперед, ее лицо было на шесть дюймов выше лица Марти, и позволила слюне упасть из своего рта в его; нитка пузырьков, которые он принял с открытой улыбкой, пробиваясь в нее так глубоко, как только мог, и удерживаясь там.
Внезапно в ней что-то шевельнулось. Не Марти. Нечто иное – или кто-то иной – затрепетало внутри тела. Ее концентрация ослабла, сердце тоже. Она потеряла всякое представление о том, где находится и что собой представляет. Другая пара глаз, казалось, смотрела сквозь нее: на мгновение она разделила ви́дение их владельца: узрела секс как разврат, грубое и животное соитие.
– Нет, – проговорила она, пытаясь подавить внезапно подступившую тошноту.
Марти открыл глаза до щелочек, восприняв ее «нет» как приказ отложить финиш.
– Я пытаюсь, детка… – сказал он, ухмыляясь. – Просто не двигайся.
Сначала она не могла понять, что он имел в виду: он был в тысяче миль от нее, лежал внизу в грязном поту, ранил ее против ее желания.
– Хорошо? – выдохнул он, держась, пока не стало почти больно. Он, казалось, распух внутри нее. Это ощущение заставило ее забыть о двойном зрении. Другой зритель отпрянул, возмущенный полнотой и плотской природой акта, его реальностью. Может, вторгшийся разум почувствовал Марти, подумала она, и головка члена, распухшая и готовая излить содержимое, пробила кору другого мозга, словно канувший в глубины лот?
– Боже… – проговорила она.
Когда чужие глаза отступили, радость вернулась.
– Не могу остановиться, детка, – сказал Марти.
– Продолжай, – сказала она. – Все в порядке. Все в порядке.
Капли ее пота падали на него, когда она двигалась на нем сверху.
– Продолжай. Да! – повторила она. Это было восклицание чистого восторга, и оно унесло его за пределы точки возврата. Он попытался задержать извержение еще на несколько полных трепета секунд. Тяжесть ее бедер на нем, жар ее лона, яркость ее грудей заполнили его голову.
А потом кто-то произнес низким гортанным голосом:
– Прекратите.
Веки Марти затрепетали и открылись, он огляделся по сторонам. В комнате больше никого не было. Этот звук придумал его разум. Он выкинул иллюзию из головы и снова посмотрел на Карис.
– Продолжай, – сказала она. – Пожалуйста, продолжай.
Она танцевала на нем. Выступающие под кожей кости ее таза блестели на свету; по ним бежали сияющие струйки пота.
– Да… да… – ответил он, забыв про голос.
Она посмотрела на него сверху вниз, когда на его лице отразилась неотвратимость, и сквозь запутанность своих собственных вспыхивающих ощущений снова почувствовала второй разум. Это был червь в бутоне ее головы, проталкивающийся вперед, готовый запятнать ее зрение своей заразой. Она воспротивилась ему.
– Уходи, – шепнула она, – уходи.
Но он хотел победить ее, победить их обоих. То, что раньше казалось любопытством, теперь превратилось в злобу. Он хотел все испортить.
– Я люблю тебя, – сказала она Марти, не обращая внимания на чужеродное присутствие внутри себя. – Я люблю тебя, люблю…
Захватчик дернулся, злясь на нее, и еще больше злясь, что она не уступила его порче. Марти окаменел на грани, слепой и глухой ко всему, кроме удовольствия. Затем со стоном начал изливаться в нее, и она тоже оказалась там. Ее ощущения вытеснили из головы все мысли о сопротивлении. Где-то вдалеке она услышала, как задыхается Марти.
– О господи, – говорил он, – детка… детка.
…Но он находился в другом мире. Они даже не были вместе в этот момент. Она – в своем экстазе, он – в своем; каждый двигался к завершению личной гонки.
Внезапный спазм заставил Марти содрогнуться. Он открыл глаза. Карис закрыла лицо руками, растопырив пальцы.
– С тобой все в порядке, детка? – сказал он.
Когда она открыла глаза, ему пришлось сдержать крик. На мгновение не она выглянула из-за решетки пальцев. Это было что-то, извлеченное со дна моря. Черные глаза вращались в глазницах седой головы. Какой-то первобытный дух смотрел на него – он проникся этим до мозга костей, – ненавидя всей сутью.
Галлюцинация длилась всего два удара сердца, но этого было достаточно, чтобы он отвел глаза, посмотрев на ее тело и снова на лицо, где наткнулся на тот же мерзкий взгляд.
– Карис?
Затем ее веки затрепетали, и веер пальцев сомкнулся, пряча лицо. На какое-то безумное мгновение он вздрогнул, ожидая откровения. Ее руки отрываются от головы; лицо преображается в рыбью голову. Но, конечно, это была она, только она. И вот она здесь, улыбается ему.
– С тобой все в порядке? – отважился спросить он.
– А ты как думаешь?
– Я люблю тебя, детка.
Она что-то пробормотала, тяжело опустившись на него. Они лежали так несколько минут, его член уменьшался в охлаждающей ванне из смешанных жидкостей.
– У тебя не начинается судорога? – спросил он через некоторое время, но она не ответила. Она спала.
Он осторожно сдвинул ее в сторону, выскользнув из нее с влажным звуком. Она лежала на кровати рядом с ним, ее лицо было бесстрастным. Он поцеловал ее грудь, лизнул пальцы и заснул рядом с ней.

32

Мамулян почувствовал тошноту.
Она не была легкой добычей, эта женщина, несмотря на его сентиментальные притязания на ее психику. Впрочем, этого следовало ожидать. Уайтхедовская порода: крестьянская, воровская. Хитрая и грязная. Хотя она не могла точно знать, что делает, боролась с ним с помощью той самой чувственности, которую он сильнее всего презирал.
Но ее слабости – а их у нее немало – можно использовать. Сначала он использовал героиновые фуги, получая доступ к ней, когда она была умиротворена до состояния полнейшего безразличия. Они искажали ее восприятие, что делало его вторжение менее заметным, и ее глазами он видел дом, слушал ее ушами бессмысленные разговоры обитателей, разделял с ней, хоть это и вызывало у него отвращение, запах их одеколона и кишечных газов. Она была идеальной шпионкой, живущей в сердце вражеского лагеря. По мере того, как проходили недели, ему становилось легче незаметно проскальзывать в нее и выходить незамеченным. Это сделало его беспечным.
Было неосторожно не посмотреть на нее, прежде чем прыгнуть, не проверив предварительно, что она делает. Он даже не думал, что она может быть с телохранителем, и к тому времени, как осознал свою ошибку, уже разделял ее ощущения – нелепый восторг, – и это заставило его трепетать. Больше он такой ошибки не допустит.
Он сидел в пустой комнате в пустом доме, который купил для себя и Брира, и пытался забыть смятение, которое испытал; выражение глаз Штрауса, когда тот смотрел на девушку снизу вверх. Может, головорез видел лицо, скрывающееся под ее собственным? Европеец догадывался, что так и вышло.
Неважно, никто из них не выживет. Стариком дело не ограничится, вопреки первоначальному плану. Все до единого – приспешники, слуги, все  – пойдут следом за хозяином.
Воспоминания об атаках Штрауса не покидали Европейца; он страстно желал выкинуть их из головы. Это ощущение вызывало у него стыд и отвращение.
Снизу донеслись звуки: Брир то ли пришел, то ли ушел; замыслил очередное зверство или вернулся домой, совершив таковое. Мамулян сосредоточился на глухой стене напротив, но, как ни старался избавиться от травмы, все еще чувствовал вторжение: извергающуюся головку, жар акта.
– Забудь, – произнес он вслух. Забудь о коричневом огне, исходящем от них. Для тебя это не риск. Смотри только на пустоту – обещание пустоты.
Его внутренности затряслись. Под его пристальным взглядом краска на стене, казалось, покрылась волдырями. Венерические высыпания обезобразили ее пустоту. Иллюзии, тем не менее, ужасно реальные для него. Очень хорошо: если он не сможет избавиться от непристойностей, то преобразит их. Нетрудно превратить сексуальность в насилие, вздохи – в крики, толчки – в конвульсии. Грамматика та же, отличалась лишь пунктуация. Когда Мамулян вообразил, как любовники становятся едины в смерти, обуревающая его тошнота отступила.
Какова была их сущность перед лицом этой пустоты? Преходяща. Их обещания? Претенциозны.
Он начал успокаиваться. Язвы на стене постепенно заживали, и через несколько минут он остался с отголоском пустоты, в которой так нуждался. Жизнь приходила и уходила. А отсутствие, как он знал, длилось вечно.

33

– Да, кстати, тебе звонили. Билл Той. Позавчера.
Марти оторвал взгляд от тарелки с бифштексом и скривился.
– Почему ты мне не сказала?
Она выглядела раскаявшейся.
– Это было в тот день, когда я взорвалась из-за тех идиотов. Я оставила тебе записку…
– Я ничего не получил.
– …в блокноте рядом с телефоном.
Записка была на месте: «Позвони Тою» и номер телефона. Он набрал номер и ждал целую минуту, прежде чем трубку сняли на другом конце провода. Это был не Той. У женщины, которая ответила на звонок, был тихий, потерянный голос, невнятный, будто она слишком много выпила.
– Могу я поговорить с Уильямом Тоем, пожалуйста? – спросил Марти.
– Он ушел, – ответила женщина.
– А-а. Понятно.
– Он не вернется. Никогда.
Голос звучал жутковато.
– Кто это? – спросила незнакомка.
– Не имеет значения, – ответил Марти. Интуиция восстала против того, чтобы назвать свое имя.
– Кто это? – снова спросила она.
– Извините за беспокойство.
– Кто это?
Он положил трубку, оборвав хлюпающие настойчивые звуки на том конце провода. Лишь сделав это, Марти осознал, что рубашка прилипла к его груди и спине, внезапно покрывшимся холодным потом.

Влюбовном гнездышке в Пимлико Ивонн полчаса или больше повторяла в трубку «Кто это?», прежде чем выронить ее. Потом она отошла от телефона и села. Диван был влажным: на нем расползались большие липкие пятна от того места, где она всегда сидела. Она предполагала, что это как-то связано с ней, но не могла понять, как и почему. Не могла объяснить и мух, которые с жужжанием слетались к ней со всех сторон, копошились в волосах и на одежде.
– Кто это? – снова спросила она. Вопрос казался вполне уместным, хотя она больше не разговаривала с незнакомцем по телефону. Гниющая кожа на ее руках, кровь, которую она оставляла в ванне после купания, жуткое зрелище в зеркале – все вызывало один и тот же гипнотический вопрос: «Кто это?»
– Кто это? Кто это? Кто это?

VI. Древо

34

Брир ненавидел этот дом. Он был холодным, а местные жители в этой части города негостеприимными. Стоило шагнуть за порог, как на него смотрели с подозрением. На это, как он вынужденно признал, имелись свои причины. В последние недели вокруг него стал витать запах, тошнотворный и сладковатый, из-за которого было почти стыдно приближаться к милашкам у ограды школьного двора, из страха, что они зажмут носы пальчиками, скажут «фу-у-у, какашка!» и убегут, обзывая его. Когда они так делали, ему хотелось умереть.
Хотя в доме не было отопления и ему приходилось купаться в холодной воде, он все же мылся с головы до ног три или четыре раза в день, надеясь избавиться от запаха. Когда это не помогало, покупал духи – в частности, с ароматом сандалового дерева, – и обливал ими свое тело после каждого омовения. Теперь комментарии, выкрикиваемые ему вслед, касались не экскрементов, а его сексуальной жизни. Он невозмутимо принимал шквал издевок.
Тем не менее тупые обиды гноились в нем. И дело не только в том, как с ним обращались в округе. Европеец после вежливого ухаживания все больше относился к нему с презрением: скорее как к лакею, чем как к союзнику. Его раздражало то, как его посылали в то или иное место искать Тоя – просили прочесать миллионный город в поисках сморщенного старика, которого Брир в последний раз видел карабкающимся по стене совершенно голым: его тощие ягодицы белели в лунном свете. Европеец терял чувство меры. Какие бы преступления ни совершил этот Той против Мамуляна, они едва ли могли быть серьезными, и Брир чувствовал слабость от усталости, думая, что придется еще один день бродить по улицам.
Несмотря на усталость, сон, казалось, почти полностью покинул его. Ничто, даже изнеможение, убивающее нервы, не могло заставить тело отключиться больше, чем на несколько торопливых минут, и даже тогда его разум видел такие вещи, такие ужасные вещи, что едва ли можно было назвать сон блаженным. Единственным утешением оставались его милашки.
Это было одно из немногих преимуществ дома: подвал. Просто сухое, прохладное помещение, которое он систематически очищал от мусора, оставленного предыдущими владельцами. Долгая работа, но он постепенно приводил подвал в желаемый вид, и, хотя ему никогда не нравились замкнутые пространства, в темноте и ощущении подземелья было что-то такое, что отвечало его невысказанной потребности. Скоро он все отмоет до блеска, развесит по стенам разноцветные бумажные гирлянды-цепочки, а на полу расставит цветы в вазах. Может, еще стол, накрытый скатертью, пахнущей фиалками; удобные кресла для гостей. Тогда он сможет принимать друзей тем способом, к которому, как он надеялся, они привыкнут.
Все его приготовления могли быть осуществлены гораздо быстрее, если бы его вечно не прерывали дурацкие поручения Европейца. Но время для такого рабства, решил он, подошло к концу. Сегодня он скажет Мамуляну, что ни шантажом, ни силой его не вынудят продолжить игру. Он пригрозит уйти, если дело дойдет до худшего. Поедет на север. На севере были места, где солнце не появлялось в небе пять месяцев в году – он читал о таких, – и это казалось ему прекрасным. Солнца нет, но есть глубокие пещеры, в которых можно жить, дыры, куда не проникает даже лунный свет. Настало время выложить карты на стол.

Если в доме холодно, то в комнате Мамуляна еще холоднее. Казалось, само дыхание Европейца было ледяным, словно воздух в морге.
Брир стоял в дверях. Он был в этой комнате всего один раз, и его мучил страх перед ней. Она выглядела слишком незамысловато. Европеец попросил Брира заколотить окно досками, что тот и сделал. Теперь, при свете единственного фитиля, горящего в плошке с маслом на полу, комната выглядела мрачной и серой; все в ней казалось нереальным, даже Европеец. Он сидел в кресле из темного дерева, которое было единственным предметом обстановки, и смотрел на Брира остекленевшими глазами, будто ослеп.
– Я тебя не звал, – сказал Мамулян.
– Я хотел… поговорить.
– Тогда закрой дверь.
Хотя это противоречило здравому смыслу, Брир повиновался. Замок щелкнул у него за спиной; теперь комната была сосредоточена на единственном пламени и его прерывистом сиянии. Брир вяло оглядел комнату в поисках места, где можно присесть или хотя бы прислониться. Не тут-то было; строгость обстановки пристыдила бы аскета. Только несколько одеял на голых досках в углу, где спал великий человек; стопка книг у стены; колода карт; кувшин с водой и чашка; больше ничего. Стены, не считая четок на гвоздике, были голыми.
– Чего ты хочешь, Энтони?
Все, о чем Брир мог думать: я ненавижу эту комнату.
– Говори, что должен сказать.
– Я хочу уйти…
– Уйти?
– Да. Меня беспокоят мухи. Их слишком много.
– Не больше, чем всегда в мае. Может, в этом году теплее обычного. Все указывает на то, что летом нас ждет палящий зной.
От одной мысли о жаре и свете Брира затошнило. И вот еще что: его живот бунтовал, когда он клал в него еду. Европеец обещал новый мир – здоровье, богатство и счастье, – но он терпел муки про`клятых. Обман, сплошной обман.
– Почему ты не дал мне умереть? – спросил он, не думая, что говорит.
– Ты мне нужен.
– Но мне плохо.
– Труд вскоре завершится.
Брир посмотрел прямо на Мамуляна, на что ему редко хватало смелости. Но отчаяние превратилось в стержень в его спине.
– Ты о поиске Тоя? Мы его не найдем. Это невозможно.
– О, мы сделаем это, Энтони. Я настаиваю.
Брир вздохнул.
– Лучше бы я умер, – сказал он.
– Не говори так. У тебя есть вся свобода, которую ты хочешь, не так ли? Теперь ты не чувствуешь вины, верно?
– Верно…
– Большинство людей с радостью перенесли бы твои незначительные неудобства, чтобы освободиться от угрызений совести, Энтони: воплотить грезы своего сердца и никогда об этом не пожалеть. Сегодня отдыхай. А завтра придется потрудиться, нам с тобой вместе.
– Но почему?
– Мы навестим мистера Уайтхеда.
Мамулян поведал ему об Уайтхеде, доме и собаках. Ущерб, который они нанесли Европейцу, был очевиден. Хотя его порванная рука быстро зажила, повреждения тканей оказались непоправимы. Не хватало полутора пальцев, уродливые шрамы покрывали ладонь и лицо, большой палец больше не мог нормально двигаться: его умение обращаться с картами навсегда испорчено. Это была длинная и печальная история, которую он рассказал Бриру в тот день, когда вернулся окровавленным после встречи с собаками. История нарушенных обещаний и попранного доверия, злодеяний, совершенных против дружбы. Европеец безудержно рыдал, рассказывая об этом, и Брир мельком увидел всю глубину его боли. Их обоих презирали, против них строили заговоры и на них плевали. Вспомнив исповедь Европейца, Брир вновь ощутил чувство несправедливости, которое испытывал тогда. И вот он, столь многим обязанный Европейцу – жизнью, рассудком, – собирается повернуться спиной к спасителю. Пожирателю Бритв стало стыдно.
– Пожалуйста, – сказал он, желая загладить свои мелочные жалобы, – позволь мне пойти и убить этого человека ради тебя.
– Нет, Энтони.
– Я могу, – настаивал Брир. – Я не боюсь собак. Я не чувствую боли с тех пор, как ты вернулся. Я могу убить его прямо в постели.
– Я уверен, что ты сможешь. И ты обязательно понадобишься, чтобы держать собак подальше от меня.
– Я разорву их на части.
Мамулян выглядел очень довольным.
– Так и поступишь, Энтони. Я ненавижу этот вид. Всегда ненавидел. Ты разберешься с ними, пока я поговорю с Джозефом.
– Зачем с ним возиться? Он такой старый.
– Я тоже, – ответил Мамулян. – Поверь мне, я старше, чем выгляжу. Но сделка есть сделка.
– Это трудно, – сказал Брир, и его глаза наполнились слезами.
– Что трудно?
– Быть последним .
– О да.
– Нужно сделать все правильно, чтобы о племени помнили… – Голос Брира дрогнул. Какую славу он упустил, не родившись в Великую эпоху. На что было похоже то время грез, когда Пожиратели Бритв, Европейцы и другие племена держали мир в руках? Такая Эпоха больше никогда не наступит, сказал Мамулян.
– Тебя не забудут, – пообещал Европеец.
– Я в этом не уверен.
Европеец встал. Он казался больше, чем Брир его помнил, и темнее.
– Имей хоть немного веры, Энтони. Впереди так много всего.
Брир почувствовал прикосновение сзади к своей шее. Казалось, на него сел мотылек и погладил по затылку мохнатыми усиками. В голове у него загудело, будто мухи, осаждавшие его, отложили яйца в уши, и те вдруг начали вылупляться. Он потряс головой, пытаясь избавиться от этого ощущения.
– Все в порядке, – услышал он голос Европейца сквозь гудение крыльев. – Успокойся.
– Мне нехорошо, – кротко запротестовал Брир, надеясь, что его слабость сделает Мамуляна милосердным. Комната вокруг него распадалась на части, стены отделялись от пола и потолка, шесть сторон этой серой коробки расходились по швам, впуская в себя все виды пустоты. Все исчезло в тумане: мебель, одеяла, даже Мамулян.
– Впереди так много всего, – услышал он голос Европейца, или это было эхо, вернувшееся к нему от далекого утеса? Брир пришел в ужас. Хотя он больше не мог видеть даже свою протянутую руку, знал, что это место продолжается вечно, и он потерялся в нем. Слезы хлынули сильнее. У него потекло из носа, кишки скрутило узлом.
Как раз в тот момент, когда он подумал, что должен закричать или сойти с ума, Европеец появился из небытия перед ним – в затуманенном сознании сверкнула молния и Брир на миг увидел этого человека преображенным. Вот он, исток всех мух, безжалостной летней жары и убийственного зимнего мороза, всех потерь и страхов – парит перед ним, более обнаженный, чем человек имеет на то право, обнаженный до грани небытия. Мамулян протянул здоровую руку к Бриру. В ней лежали игральные кости с вырезанными на них лицами, которые Брир почти узнал. Последний Европеец сидел на корточках и бросал кости, лица и все остальное в пустоту, в то время как где-то рядом существо с пламенем вместо головы плакало и плакало, пока не показалось, что все они утонут в слезах.

35

Уайтхед взял стопку, бутылку водки и спустился в сауну. Это стало его любимым убежищем на протяжении недель кризиса. Теперь, хотя опасность была еще велика, он перестал сосредотачиваться на состоянии Империи. Крупные секторы европейской и дальневосточной деятельности корпорации уже распроданы, чтобы сократить убытки; ликвидаторов вызвали в несколько небольших фирм; на некоторых химических заводах в Германии и Скандинавии планировались массовые сокращения: последние отчаянные попытки предотвратить закрытие или продажу. Однако у Джо на уме были иные проблемы. Империю можно вернуть, жизнь и рассудок – нет. Он отослал финансистов и сотрудников правительственного аналитического центра: отправил их обратно в свои банки и переполненные отчетами кабинеты в Уайтхолле. Они не могли сказать ему ничего такого, что он хотел бы слышать. Ни графики, ни компьютерные демонстрации, ни прогнозы его не интересовали. За пять недель, прошедших с начала кризиса, он с интересом вспомнил всего один разговор: дебаты, которые вел со Штраусом.
Ему нравился Штраус. Более того, он доверял Марти, а это был более редкий товар, чем уран на рынке, где Джо торговал. Инстинкт Тоя в отношении Штрауса оказался верен: Билл – человек с нюхом на порядочность в других. Иногда, особенно когда водка наполняла Уайтхеда сентиментальностью и угрызениями совести, он ужасно скучал по Тою. Но будь он проклят, если станет горевать: это никогда не было в его стиле и он не собирался начинать сейчас. Он налил себе еще стопку водки и поднял ее.
– За крах, – провозгласил он и выпил.
В комнате, выложенной белым кафелем, он нагнал изрядное количество пара и, сидя на скамье в полутьме, весь в красных пятнах, чувствовал себя мясистым растением. Он наслаждался ощущением пота в складках живота, под мышками и в паху; простые физические стимулы отвлекали его от дурных мыслей.
Может, Европеец все-таки не придет, подумал он. Дай-то бог.
Где-то в темном доме открылась и закрылась дверь, но выпивка и пар заставили Уайтхеда полностью отстраниться от происходящего снаружи. Сауна была другой планетой и принадлежала только ему. Он поставил опустошенную стопку на кафель и закрыл глаза, надеясь задремать.

Брир подошел к воротам. От них исходило гудение, а в воздухе стоял кислый запах электричества.
– Ты сильный, – сказал Европеец. – Ты сам мне говорил. Открой ворота.
Брир положил руку на проволоку. Хвастался он не зря: лишь легкая дрожь пробежала по телу. Когда он начал рвать ворота на части, запахло жареным и раздался стук его зубов – только и всего. Он оказался сильнее, чем предполагал. В нем не было страха, и отсутствие такового делало его Геркулесом. Собаки уже начали лаять вдоль забора, а он только подумал: пусть идут. Он не собирался умирать. Возможно, он никогда не умрет.
Смеясь как сумасшедший, он распахнул ворота; гудение прекратилось, когда цепь была разорвана. В воздухе струился голубой дым.
– Это хорошо, – сказал Европеец.
Брир попытался отшвырнуть кусок проволоки, который держал в руке, но часть его вплавилась в ладонь. Пришлось вырвать его другой рукой. Он недоверчиво посмотрел на свою обожженную плоть: она почернела и аппетитно пахла. Скоро начнет немного болеть. Ни один человек – даже такой, как он, лишенный чувства вины и наделенный поразительной силой, – не мог получить подобную рану и не страдать. Но ощущений не было.
Внезапно – из темноты – собака.
Мамулян попятился, сотрясаемый страхом, но предполагаемой жертвой зверя был Брир. В нескольких шагах от своей цели пес прыгнул, и его туша ударила Брира в грудь. Удар опрокинул незваного гостя на спину, и пес быстро оказался сверху, пытаясь вцепиться ему в горло. Брир был вооружен кухонным ножом с длинным лезвием, но оружие его, казалось, не интересовало, хотя до него легко дотянуться. Его жирная физиономия разразилась смехом, когда пес попытался добраться до шеи. Брир просто взял собаку за нижнюю челюсть. Животное резко опустилось, зажав руку Брира в пасти. Почти сразу оно осознало свою ошибку. Брир потянулся свободной рукой к затылку собаки, схватил ее за шерсть и мускулы и резко крутанул голову и шею в противоположных направлениях. Раздался скрежещущий звук. Пес издал гортанный рык, все еще не желая выпускать руку палача, даже когда кровь хлынула из стиснутых зубов. Брир совершил еще один смертоносный рывок. Глаза пса закатились, а конечности одеревенели. Он упал мертвым на грудь Пожирателя Бритв.
В отдалении залаяли другие собаки, откликаясь на предсмертный визг, который услышали. Европеец нервно посмотрел направо и налево вдоль забора.
– Вставай! Быстро!
Брир высвободил руку из собачьей пасти и стряхнул труп. Он все еще смеялся.
– Легко, – сказал он.
– Это еще не все.
– Отведи меня к ним.
– Может, их слишком много, чтобы ты мог справиться со всеми сразу.
– Это был тот самый? – спросил Брир, пинком переворачивая мертвого пса, чтобы Европейцу было лучше видно.
– Тот самый?
– Который отнял у тебя пальцы?
– Я не знаю, – ответил Европеец, избегая смотреть на забрызганное кровью лицо Брира, а тот ухмылялся, сверкая глазами, как влюбленный подросток.
– Псарня? – предложил Мамулян. – Прикончи их там.
– А почему бы нет?
Европеец отошел от забора и направился к псарням. Благодаря Карис планировка Приюта была ему знакома как свои пять пальцев. Брир не отставал от него; он уже вонял кровью и шел тяжелым пружинистым шагом; редко чувствовал себя таким живым.
Жизнь хороша, не правда ли? Просто замечательна.

Собаки лаяли.
В своей комнате Карис натянула подушку на голову, чтобы заглушить шум. Завтра она соберется с духом и скажет Лилиан, что ей не нравится, когда полночи не дают спать истеричные псы. Если она хочет когда-нибудь выздороветь, должна научиться ритмам нормальной жизни. Это означало заниматься своими делами, пока светит солнце, и спать по ночам.
Когда она повернулась, чтобы найти часть кровати, которая еще оставалась прохладной, образ вспыхнул в ее голове. Он исчез, прежде чем она смогла полностью ухватить его, но поймала достаточно, чтобы проснуться и вздрогнуть. Она увидела человека – безликого, но знакомого, – пересекающего лужайку. За ним следовала волна грязи. Она ползла по пятам в слепом обожании, ее волны шипели как змеи. У Карис не было времени посмотреть, что скрывают волны, и, возможно, это было хорошо.
Она перевернулась в третий раз и приказала себе забыть все эти глупости.
Как ни странно, собаки перестали лаять.

И что, в конце концов, было худшим из того, что он мог сделать? Что самое худшее? Уайтхед так часто примерял этот конкретный сценарий, что он казался ему знакомым пальто. Конечно, возможные физические мучения бесконечны. Иногда в липких объятиях пота в три часа ночи он считал себя самым достойным из всех – если человек может умереть дюжину, две дюжины раз, – потому что преступления власти, которые он совершил, нелегко оплачиваются. О, Господь свидетель, сколько всего он натворил.
Но разве, черт побери, бывают люди, которым не нужно сознаваться в преступлениях, когда приходит время? Люди, которые не поддались жадности или зависти, не боролись за свое положение, а заполучив его, не воспользовались абсолютной властью, а отказались от нее? Уайтхеда нельзя винить во всем, что сделала корпорация. Если раз в десять лет на рынок попадал препарат, уродующий эмбрионы, разве он несет ответственность за то, что это принесло прибыль? Такого рода моральной бухгалтерией пусть занимаются писаки, авторы романов про возмездие: ей не место в реальном мире, где большинство преступлений караются только с помощью богатства и влияния; где загнанная в угол крыса редко бросается на льва, а если и бросается – ей сразу вспарывают брюхо; где надеяться можно лишь на то, что, воплотив свои честолюбивые планы с помощью смекалки, уловок или насилия, ты получишь толику удовольствий. Таков был реальный мир, и Европейцу его ирония была знакома не хуже, чем ему самому. Разве Мамулян не демонстрировал ему многое из этого? Как, по совести говоря, мог Европеец взять и наказать своего ученика за то, что тот слишком хорошо усвоил уроки?
Наверное, я умру в теплой постели, подумал Уайтхед, с наполовину задернутыми шторами, заслонившими желтое весеннее небо, и в окружении поклонников.
– Нечего бояться, – сказал он вслух.
Клубился пар. Плитки, уложенные с маниакальной точностью, покрывались каплями пота вместе с ним, но если он был горячим, то они – холодными.
Нечего бояться.

36

Из дверей псарни Мамулян наблюдал за работой Брира. На этот раз происходила настоящая бойня, а не проверка силы, которую он устроил с псом у ворот. Толстяк просто открывал клетки одну за другой и резал собакам глотки длинным ножом. Загнанные в угол, псы становились легкой добычей. Они могли только вертеться, без толку огрызаясь на противника и каким-то образом понимая, что проиграли битву еще до ее подлинного начала. Кровь брызгала из рассеченных глоток и боков; псы опорожняли кишечник, падая замертво, и глядели карими глазами на Брира, словно нарисованные святые. Щенков он тоже убил: оторвал от сосцов матери и раздавил головы в ладонях. Белла отбивалась с большей яростью, чем другие собаки, решив нанести убийце как можно больше вреда, прежде чем ее тоже убьют. Он отплатил ей тем же, изуродовав тело после того, как заставил замолчать: раны в обмен на раны, которые она нанесла ему. Как только шум прекратился и единственным движением в клетках было подергивание лапы или всплеск опустошаемого мочевого пузыря, Брир объявил, что дело сделано. Они вместе направились к дому.
Здесь было еще две собаки, последние из них. Пожиратель Бритв быстро расправился с ними обеими. Сейчас он больше походил на работника скотобойни, чем на бывшего библиотекаря. Европеец поблагодарил его. Это оказалось легче, чем он ожидал.
– Теперь мне надо кое-чем заняться в доме, – сказал он Бриру.
– Мне пойти с тобой?
– Нет. Но можешь открыть мне дверь, если хочешь.
Брир подошел к задней двери и выбил стекло, затем протянул руку и отпер ее, пропуская Мамуляна на кухню.
– Спасибо. Подожди меня здесь.
Европеец исчез в голубом полумраке внутри жилища. Брир смотрел ему вслед, и, как только хозяин скрылся из виду, вошел в Приют следом за ним с улыбкой на изукрашенном потеками крови лице.

* * *

Хотя облако пара приглушало звук, Уайтхеду показалось, что в доме кто-то ходит. Вероятно, Штраус: в последнее время этот человек стал беспокойным. Уайтхед позволил векам сомкнуться вновь.
Где-то рядом он услышал, как открылась и закрылась дверь, ведущая в прихожую за парилкой. Он встал и окинул взглядом полумрак.
– Марти?
Ни Марти, ни кто-либо другой не ответил. Уверенность в том, что он вообще слышал дверь, поколебалась. Здесь не всегда было легко судить об услышанном. Об увиденном тоже. Пар сгустился, и он больше не мог видеть противоположную сторону комнаты.
– Там кто-нибудь есть? – спросил он.
Пар стоял мертвой серой стеной перед его глазами. Он проклинал себя за то, что позволил ему стать таким тяжелым.
– Мартин? – повторил он. Хотя ни вид, ни звук не подтверждали подозрений, он знал, что был не один. Кто-то находился очень близко, но не отвечал. Когда он заговорил, дюйм за дюймом дрожащей рукой потянулся по кафелю к полотенцу, сложенному рядом. Его пальцы исследовали складку, в то время как глаза были прикованы к паровой стене; в полотенце был пистолет. Его благодарные пальцы нашли оружие.
Он обратился к невидимому гостю вновь, спокойнее. Пистолет придавал ему уверенности.
– Я знаю, что ты здесь. Покажись, ублюдок. Я не позволю себя запугать.
В клубах пара что-то шевельнулось. Начались завихрения, они множились. Уайтхед слышал в ушах двойной стук собственного сердца. Кто бы это ни был (пусть будет не он, о Боже, пусть это будет не он), старик был готов. Затем пар без предупреждения разделился, убитый внезапным холодом. Уайтхед поднял пистолет. Если это Марти, затеявший дурацкую шутку, он пожалеет об этом. Рука, державшая пистолет, задрожала.
Наконец перед ним появилась фигура. В тумане она все еще выглядела расплывчатой. По крайней мере, до тех пор, пока голос, который он слышал сотни раз в своих пропитанных водкой снах, не сказал:
– Пилигрим .
Пар отступил. Европеец стоял прямо перед ним. Его лицо едва ли выдавало семнадцать лет, прошедших с их последней встречи. Выпуклый лоб, глубоко посаженные глаза – блестящие, как вода на дне колодца. Он так мало изменился, будто время в благоговейном страхе перед ним обошло его стороной.
– Садись, – сказал он.
Уайтхед не двинулся с места; пистолет по-прежнему был направлен прямо на Европейца.
– Пожалуйста , Джозеф. Садись.
Может, будет лучше, если он сядет? Можно ли избежать смертельных ударов с помощью притворной кротости? Или это мелодрама – думать, что этот человек опустится до драки? В каком сне я жил, упрекнул себя Уайтхед, если думал, что он придет сюда, чтобы поранить меня, пустить мне кровь? У таких глаз на уме не просто синяки.
Он снова сел. Он сознавал свою наготу, но ему было все равно. Мамулян не видел его плоти: его взгляд проникал глубже, чем жир и кости.
Теперь Уайтхед чувствовал на себе этот пристальный взгляд, и у него заныло в груди. Как иначе объяснить облегчение, которое он испытал, увидев наконец Европейца?
– Так давно… – вот и все, что он смог сказать: корявая банальность. Не прозвучало ли это так, словно он влюбленный, полный надежд и жаждущий примирения? Возможно, это было не так далеко от истины. Необычность их взаимной ненависти имела чистоту любви.
Европеец внимательно смотрел на него.
– Пилигрим, – укоризненно пробормотал он, глядя на пистолет, – в этом нет необходимости. И толку никакого.
Уайтхед улыбнулся и положил пистолет на полотенце рядом с собой.
– Я боялся, что ты придешь, – сказал он в качестве объяснения. – Вот почему купил собак. Ты же знаешь, как я ненавижу собак. Но я знал, что ты ненавидишь их еще больше.
Мамулян приложил палец к губам, чтобы Уайтхед замолчал.
– Я прощаю собак, – сказал он. Кого он прощал: животных или человека, который использовал их против него?
– Зачем тебе понадобилось возвращаться? – спросил Уайтхед. – Ты должен был знать, что я не обрадуюсь.
– Ты знаешь, зачем я пришел.
– Нет, не знаю. Честное слово, не знаю.
– Джозеф, – вздохнул Мамулян. – Не обращайся со мной, как с одним из твоих политиков. Я не хочу, чтобы меня пичкали обещаниями, а потом вышвыривали, когда в судьбе случится перемена. Со мной нельзя так обращаться.
– Я ничего такого не делал.
– Только не ври, пожалуйста. Не сейчас. Не сейчас, когда у нас осталось так мало времени. На этот раз, в последний раз, давай будем честны друг с другом и изольем наши души. Больше такой возможности не будет.
– А почему бы и нет? Почему мы не можем начать все сначала?
– Мы уже старые. И мы устали.
– Я – нет.
– Тогда почему ты не сражался за свою империю, если не из-за усталости ?
– Это твоих рук дело? – спросил Уайтхед, уверенный в ответе.
Мамулян кивнул.
– Ты не единственный человек, которому я помог разбогатеть. У меня есть друзья в высших кругах: все, как и ты, ученики Провидения. Они могли бы купить и продать полмира, если бы я попросил их об этом; они у меня в долгу. Но никто из них никогда не был таким, как ты, Джозеф. Ты – самый голодный и самый способный. Только с тобой я увидел шанс на…
– Продолжай, – сказал Уайтхед. – Шанс на что?
– Спасение, – ответил Мамулян и тут же рассмеялся, словно это была шутка. – Подумать только…
Уайтхед и представить себе не мог, что все будет так: тихий спор в белой кафельной комнате; два старика, обменивающиеся обидами. Переворачивающие воспоминания словно камни и наблюдающие, как вши убегают прочь. Это было гораздо нежнее и намного болезненнее. Ничто так не карает, как потеря.
– Я совершал ошибки, – сказал он, – и искренне сожалею о них.
– Скажи мне правду, – взмолился Мамулян.
– Это правда, черт побери. Прости. Чего еще ты хочешь? Землю? Компании? Что тебе надо?
– Ты меня удивляешь, Джозеф. Даже сейчас, в чрезвычайной ситуации, пытаешься заключить сделку. Какая же ты утрата. Какая ужасная потеря. Я мог бы сделать тебя великим.
– Я и есть великий.
– Ты знаешь, что это не всё, пилигрим, – ласково проговорил тот. – Кем бы ты был без меня? С твоим бойким языком и модными костюмами. Актером? Продавцом автомобилей? Вором?
Уайтхед вздрогнул, и не только от насмешек. Пар за спиной Мамуляна стал беспокойным, словно в нем начали шевелиться призраки.
– Ты был никем. По крайней мере, имей смелость признать это.
– Я принял тебя, – заметил Уайтхед.
– О да, – сказал Мамулян. – У тебя был аппетит, стоит признать. Этого у тебя в избытке.
– Я был тебе нужен, – возразил Уайтхед. Европеец ранил его; теперь, несмотря на здравый смысл, он хотел нанести ответный удар. В конце концов, это его мир. Европеец был здесь чужаком: безоружным, без посторонней помощи. И он просил, чтобы ему сказали правду. Что ж, он услышит ее, невзирая ни на каких призраков.
– Зачем ты мог мне понадобиться? – спросил Мамулян. В его голосе прозвучало внезапное презрение. – Чего ты стоишь?
Уайтхед на мгновение задержался с ответом, затем начал выплескивать слова, не думая о последствиях.
– Чтобы жить для тебя, потому что ты был слишком бескровен, чтобы сделать это самостоятельно! Вот почему ты меня подобрал. Чтобы попробовать все через меня. Женщины, власть – все это.
– Нет…
– Ты выглядишь больным, Мамулян.
Он назвал Европейца по имени. Видали? Боже, как это легко. Он назвал ублюдка по имени и не отвел взгляд, когда его глаза сверкнули, потому что говорил правду, не так ли? Они оба это знали. Мамулян побледнел, почти выцвел. Утратил волю к жизни. Внезапно Уайтхед понял, что может выиграть противостояние, если будет достаточно умен.
– Не пытайся драться, – сказал Мамулян. – Я возьму то, что мне причитается.
– Что именно?
– Тебя. Твою смерть. Твою душу, за неимением лучшего слова.
– Ты получил все, что я был должен тебе, и даже больше, много лет назад.
– Мы так не договаривались, Пилигрим.
– Мы все заключаем сделки, а потом меняем правила.
– Это не игра.
– Существует только одна игра. Ты сам меня этому научил. Если я одержу в ней победу… остальное не имеет значения.
– Я получу то, что принадлежит мне, – сказал Мамулян со спокойной решимостью. – Это предрешено.
– Почему бы просто не убить меня?
– Ты знаешь меня, Джозеф. Я хочу, чтобы все закончилось чисто. Даю тебе время привести в порядок свои дела: закрыть бухгалтерские книги, упорядочить счета, вернуть землю тем, у кого ты ее украл.
– Я и не знал, что ты у нас коммунист.
– Я пришел не обсуждать политику, а сообщить свои условия.
Значит, подумал Уайтхед, до дня казни еще далеко. Он быстро выбросил из головы все мысли о побеге, опасаясь, что Европеец их вынюхает. Мамулян сунул изуродованную руку в карман пиджака и вытащил большой свернутый конверт.
– Ты распорядишься своим имуществом в строгом соответствии с этими указаниями.
– Как я понимаю, все отойдет твоим друзьям.
– У меня нет друзей.
– Ну и ладно. – Уайтхед пожал плечами. – Рад от него избавиться.
– Разве я не предупреждал тебя, что это будет обременительно?
– Я все отдам. Стану святым, если хочешь. Тогда ты удовлетворишься?
– Главное, чтобы ты умер, пилигрим, – сказал Европеец.
– Нет.
– Ты и я, мы оба.
– Я умру, когда настанет мой час, – сказал Уайтхед, – а не твой.
– Ты не захочешь уйти в одиночку.
Призраки за спиной Европейца начали волноваться. Пар забурлил из-за них.
– Я никуда не уйду, – сказал Уайтхед. Ему показалось, что в колыхании пара мелькают лица. Возможно, неповиновение было неразумным шагом, решил он. – Какой от этого вред?.. – пробормотал он и привстал, чтобы отогнать то, что содержал пар. Свет в сауне тускнел. Глаза Мамуляна светились в сгущающейся тьме, из его горла тоже лился свет, окрашивая воздух. Призраки благодаря ему обретали плоть, становясь более осязаемыми с каждой секундой.
– Остановись, – взмолился Уайтхед, но надежда была напрасной.
Сауна исчезла. Пар выпускал своих пассажиров. Уайтхед чувствовал на себе их колючие взгляды. Только теперь он почувствовал себя голым. Он наклонился за полотенцем, а когда выпрямился, Мамулян исчез. Он прижал полотенце к паху. Чувствовал, как призраки в темноте ухмыляются над его обвислыми сиськами, сморщенными гениталиями, неприкрытой нелепостью старой плоти. Они знали его в те исключительные времена, когда грудь была широка, мужское достоинство – дерзко, а плоть внушительна, будь то обнаженная или одетая.
– Мамулян… – пробормотал он, надеясь, что Европеец все же сумеет остановить это бедствие, пока оно не вышло из-под контроля. Но никто не откликнулся на его призыв.
Он неуверенно шагнул по скользким плиткам к двери. Если Европеец ушел, он мог просто выйти отсюда, найти Штрауса и комнату, где можно спрятаться. Но призраки еще не закончили с ним. Пар, потемневший до лилового цвета, немного приподнялся, и в его глубине что-то замерцало. Сначала он не мог понять, что это: неясная белизна, трепетание, словно кружащиеся снежинки.
Потом, откуда ни возьмись, подул ветерок. Он принадлежал прошлому и пах им. Пепел и кирпичная пыль; грязь на телах, немытых десятилетиями; горящие волосы, гнев. Но между ними вплетался еще один запах, и, когда Уайтхед вдохнул его, значение этого мерцающего воздуха стало ясным. Он оставил полотенце и закрыл глаза, но слезы и мольбы все прибывали и прибывали.
А призраки продолжали напирать, неся с собой аромат лепестков.

37

Карис стояла на маленькой площадке перед комнатой Марти и прислушивалась. Изнутри доносились звуки крепкого сна. Она на мгновение заколебалась, не зная, входить или нет, потом снова сбежала вниз по лестнице, оставив его спящим. Было слишком удобно скользнуть в постель рядом с ним, зарыдать в изгиб его шеи, где бился пульс, освободиться от всех своих тревог и умолять его быть сильным ради нее. Удобно и опасно. Это не было настоящей безопасностью, там, в его постели. Она найдет ее сама и в себе, больше нигде.
На середине второго лестничного пролета Карис остановилась. Темный коридор вызывал странное покалывание. Прохладный ночной воздух и нечто еще. Она ждала, тонкая как тень, на лестнице, пока ее глаза не привыкли к темноте. Возможно, ей следует просто подняться наверх, запереть дверь спальни и принять несколько таблеток, чтобы скоротать время до восхода солнца. Это было намного легче, чем жить так, как она, когда каждый нерв наэлектризован. В коридоре, ведущем на кухню, она уловила движение. Черная громада появилась в дверном проеме, затем исчезла.
Это просто темнота, сказала себе Карис, играет со мной злую шутку. Она провела рукой по стене, чувствуя под пальцами неровный рисунок на обоях, пока не нашла выключатель и щелкнула им. Коридор был пуст. Лестница за ее спиной – тоже. Как и лестничная площадка. Она пробормотала про себя «дура», спустилась по последним трем ступенькам и пошла по коридору на кухню.
Прежде чем она добралась туда, ее подозрения насчет холода подтвердились. Задняя дверь находилась на одной линии с кухонной, и обе были открыты. Странно, почти шокирующе видеть дом, который обычно герметично закрыт, открытым на ночь. Открытая дверь походила на рану в боку.
Карис вышла из устланного ковром коридора на прохладный линолеум кухни и уже почти закрыла дверь, когда заметила, что на полу поблескивает стекло. Дверь не оставили открытой случайно – кто-то проник внутрь. Запах сандалового дерева щекотал ей ноздри. Он был тошнотворным, но то, что он скрывал, было еще тошнотворнее.
Она должна сообщить об этом Марти, это первоочередная задача. Нет необходимости возвращаться наверх. На кухонной стене висел телефон.
Ее разум разделился. Часть ее хладнокровно оценивала проблему и решения: где телефон, что она должна сказать Марти, когда он ответит. Другая часть – та, что стремилась к белому , – которая всегда была напугана, растворилась в панике. Кто-то близко (сандаловое дерево), говорила она, кто-то смертоносный в темноте, гниющий в темноте.
Более сдержанная часть взяла верх. Она подошла – радуясь, что босиком, поскольку почти не издавала звуков, – к телефону. Сняла трубку и набрала номер девятнадцать, номер спальни Марти. Он прозвенел один раз, потом еще. Она хотела, чтобы он поскорее проснулся. Она знала, что ее возможности контролировать ситуацию строго ограничены.
– Давай, давай… – выдохнула она.
Затем позади нее раздался какой-то звук: от чьих-то тяжелых шагов стекло разбилось на мелкие кусочки. Она обернулась, чтобы посмотреть, кто это, и увидела кошмар, стоящий в дверях – с ножом в руке и собачьей шкурой, перекинутой через плечо. Телефон выскользнул из ее пальцев, и та часть ее, которая все это время советовала паниковать, взяла бразды правления в свои руки.
Я же тебе говорила, крикнула она. Я же тебе говорила! 
Во сне Марти зазвонил телефон. Ему снилось, что он проснулся, приложил трубку к уху и заговорил со смертью на другом конце провода. Но звон не прекращался, хотя он уже ответил, – и, очнувшись ото сна, он обнаружил, что трубку держит в руке, а на линии никого нет.
Марти положил трубку обратно на рычаг. Звонил ли он вообще? Наверное, нет. И все же этот сон не стоил того, чтобы к нему возвращаться: его разговор со смертью был пустой болтовней. Спустив ноги с кровати, он натянул джинсы и уже стоял в дверях с затуманенными глазами, когда снизу донесся звон разбитого стекла.
Мясник бросился к ней, сбросив собачью шкуру, чтобы половчее заключить в объятия. Она уклонилась от него один раз, второй. Он был тяжеловесен, но она знала, что если он когда-нибудь доберется до нее, это будет конец. Теперь он стоял между ней и входом в дом, и ей пришлось прокладывать себе путь к задней двери.
– Я бы туда не пошел, – посоветовал он, и в его голосе, как и в запахе, смешались сладость и гниль. – Это небезопасно.
Его предупреждение было лучшей рекомендацией, которую она слышала. Карис проскользнула мимо кухонного стола и выскочила через открытую дверь, пытаясь перепрыгнуть через осколки стекла. Ухитрилась захлопнуть за собой дверь – снова посыпались осколки, – и вот она вырвалась из дома. Услышала, как дверь за ее спиной распахнулась так резко, словно ее сорвали с петель. Теперь она слышала шаги убийцы собак – гром в земле, – которые приближались к ней.
Громила был медлителен, она проворна. Он был тяжелым, она – легкой, почти невидимой. Вместо того чтобы держаться стены дома, что в конечном итоге привело бы ее только к фасаду, где лужайка освещена, она пошла прочь от здания, моля Бога, чтобы чудовище не видело в темноте.
Марти спотыкаясь спустился по лестнице, все еще с затуманенным сном разумом. Холод в коридоре окончательно разбудил его, как пощечина. Он последовал за сквозняком на кухню. У него было всего несколько секунд, чтобы рассмотреть стекло и кровь на полу, прежде чем Карис начала кричать.

* * *

Где-то в невообразимом месте кто-то закричал. Уайтхед услышал голос, девичий голос, но, заблудившись в глуши, он не мог разобрать источник крика. Он понятия не имел, насколько долго плакал здесь, наблюдая, как приходят и уходят про`клятые: казалось, прошла целая вечность. Голова его кружилась от учащенного дыхания, в горле хрипело от рыданий.
– Мамулян… – снова взмолился он, – не оставляй меня здесь.
Европеец был прав – он не хотел идти один в это ничто. Хотя он сотни раз безрезультатно умолял спасти его от этого, теперь наконец иллюзия начала отступать. Плитки, словно застенчивые белые крабы, вернулись на свое место у его ног; запах собственного несвежего пота снова нахлынул, более желанный, чем любой запах, который он когда-либо чувствовал. И теперь Европеец стоял перед ним, будто никуда не исчезал.
– Может, поговорим, пилигрим? – спросил он.
Уайтхед дрожал, несмотря на жару. Его зубы стучали.
– Да, – сказал он.
– Тихо? С достоинством и вежливо?
И снова:
– Да.
– Тебе не понравилось то, что ты увидел.
Уайтхед провел пальцами по бледному лицу, большой и указательный впились в ямки на переносице, словно пытаясь вытолкнуть увиденное прочь.
– Нет, черт бы тебя побрал, – сказал он.
От образов не избавиться. Ни сейчас, никогда.
– Может, мы могли бы поговорить в другом месте, – предложил Европеец. – У тебя нет комнаты, где можно уединиться?
– Я слышал Карис. Она кричала.
Мамулян на мгновение прикрыл глаза, пытаясь уловить мысли девушки.
– С ней все в порядке, – сказал он.
– Не делай ей больно. Пожалуйста. Она – все, что у меня есть.
– Ничего страшного не случилось. Она просто наткнулась на часть того, что сделал мой друг.

Брир не только освежевал собаку, но и выпотрошил. Карис поскользнулась в грязи от внутренностей и не успела сдержать крик. Когда его отголоски стихли, она прислушалась к шагам мясника. Кто-то бежал в ее сторону.
– Карис! – Это был голос Марти.
– Я здесь.
Он увидел, что она смотрит на ободранную голову собаки.
– Кто, черт возьми, это сделал? – рявкнул он.
– Он тут, – сказала она. – Он преследовал меня.
Марти коснулся ее лица.
– С тобой все в порядке?
– Всего лишь мертвая собака, – сказала она. – Это просто шок.
Когда они вернулись в дом, она вспомнила сон, от которого проснулась. По этой самой лужайке шел безликий человек – неужели теперь они идут по его следам? – и волна дерьма текла за ним.
– Здесь есть кто-то еще, – сказала она с абсолютной уверенностью, – кроме убийцы собак.
– Конечно.
Она кивнула с каменным лицом и взяла Марти за руку.
– Этот еще хуже, малыш.
– У меня есть пистолет. Он в моей комнате.
Они подошли к кухонной двери; брошенная собачья шкура все еще лежала рядом с ней.
– Ты знаешь, кто это такие? – спросил он ее.
Она покачала головой.
– Он толстый, – только и смогла сказать Карис. – Выглядит нелепо.
– И тот, другой. Ты его знаешь?
Другой? Конечно, она знала его: он был ей так же хорошо знаком, как ее собственное лицо. За последние недели она думала о нем тысячу раз на дню; что-то подсказывало ей, что она всегда его знала. Он был Архитектором, который дефилировал в ее сне, ласкал пальцами ее шею, а сейчас пришел, чтобы выпустить поток грязи, который следовал за ним через лужайку. Было ли время, когда она не жила в тени этого человека?
– О чем ты думаешь?
Марти одарил ее таким милым взглядом, пытаясь придать своей смущенной физиономии героическое выражение.
– Как-нибудь расскажу, – пообещала она. – Теперь мы должны достать этот чертов пистолет.
Они прошли через весь дом. Внутри царило полное спокойствие. Ни кровавых шагов, ни криков. Он принес пистолет из своей комнаты.
– Теперь папа, – сказал он. – Проверь, все ли с ним в порядке.
Поскольку убийца собак все еще был на свободе, поиски велись незаметно и потому медленно. Уайтхеда не оказалось ни в спальне, ни в гардеробной. Ванные комнаты, библиотека, кабинет и гостиные тоже пустовали. Карис предложила сходить в сауну.

Марти распахнул дверь парилки. В лицо ударила стена влажного жара, и в коридор повалил клубящийся пар. Это место определенно недавно использовали. Но парная, джакузи и солярий пусты. Быстро обыскав комнаты, он вернулся и увидел Карис, неуверенно прислонившуюся к дверному косяку.
– …Мне вдруг стало плохо, – сказала она. – Будто навалилось что-то.
Марти поддержал ее, когда у нее подкосились ноги.
– Присядь на минутку. – Он подвел ее к скамейке. На ней лежал пистолет, покрытый каплями, словно по`том.
– Со мной все в порядке, – настаивала она. – Ты иди и найди папу, а я останусь здесь.
– Ты выглядишь жутко.
– Спасибо, – сказала она. – А теперь, пожалуйста, уходи. Я бы предпочла блевать, когда никто не смотрит, если ты не возражаешь.
– Уверена?
– Иди, черт бы тебя побрал. Оставь меня в покое. Со мной все будет в порядке.
– Запри за мной дверь, – подчеркнул он.
– Да, сэр, – ответила она, бросив на него болезненный взгляд. Он оставил ее в парилке и подождал, пока не услышал, как задвинули засов. Это не совсем его успокоило, но все же лучше, чем ничего.
Он осторожно вернулся в вестибюль и решил быстро осмотреть дом со стороны фасада. На лужайке горели фонари, и, если старик там, он его вскоре заметит. Конечно, это делало Марти легкой мишенью, но, по крайней мере, он был вооружен. Он отпер входную дверь и вышел на гравийную дорожку. Прожекторы лили вниз неослабевающий свет – белее солнечного света, но странно мертвый. Марти оглядел лужайку справа и слева. Старика нигде не было видно.
Позади него, в коридоре, Брир наблюдал, как герой зашагал наружу в поисках своего хозяина. Только когда он скрылся из виду, Пожиратель Бритв выбрался из укрытия и с окровавленными руками помчался навстречу своему заветному желанию.

38

Заперев дверь на засов, Карис, пошатываясь, вернулась на скамью и сосредоточилась на том, чтобы контролировать свой мятежный организм. Она не была уверена, что вызвало тошноту, но была полна решимости справиться с ней. Когда это случится, она пойдет за Марти и поможет ему найти папу. Старик был здесь недавно, это очевидно. То, что он ушел без оружия, не предвещало ничего хорошего.
Вкрадчивый голос вывел ее из задумчивости, и она подняла голову. Прямо перед ней в клубах пара виднелось пятно: нечто бледное отражалось в воздухе. Она прищурилась, пытаясь разобрать очертания. Казалось, оно имеет текстуру из белых точек. Она встала, и – отнюдь не исчезнув – иллюзия усилилась. Нити расползались, соединяя одну точку с другой, и она чуть не рассмеялась от узнавания, когда внезапно загадка прояснилась. Она смотрела на дерево, сверкающие белые венчики которого отражали солнечный или звездный свет. Подрагивая на невесть откуда взявшемся ветру, ветви роняли вихри лепестков. Они, казалось, царапали ее лицо, хотя, когда она приложила пальцы к этим местам, ничего там не нащупала.
За все годы пристрастия к белому  ей ни разу не пригрезился образ, который был бы так внешне добродушен и в то же время заряжен угрозой. Это древо не принадлежало ей. Она произвела это не из собственной головы. Оно принадлежало кому-то, кто был здесь до нее: Архитектору, без сомнения. Он показал это зрелище папе, и его отголоски еще звучали.
Карис попыталась отвернуться и посмотреть на дверь, но ее глаза были прикованы к древу. Она не могла отвести взгляд. У нее сложилось впечатление, что цветение усиливается, словно распускаются новые бутоны. Пустота древа – его ужасная чистота – заполняла ее глаза, белизна застывала и густела.
А потом где-то под этими качающимися отяжелевшими ветвями зашевелилась чья-то фигура. Женщина с горящими глазами подняла разбитую голову, обратив лицо в сторону Карис. Ее присутствие вернуло тошноту. Карис почувствовала слабость. Сейчас не время терять сознание. Только не сейчас, когда ветви ломятся от цветов, а женщина под древом выходит из укрытия и направляется к ней. Она была прекрасна, эта женщина, и привыкла к чужому восхищению. Но вмешался случай. Тело было жестоко искалечено, красота испорчена. Когда наконец она вышла из укрытия, Карис узнала ее:
– Мама.
Эванджелина Уайтхед раскрыла объятия, предлагая обнять дочь так, как никогда не обнимала при жизни. Неужели после смерти она открыла в себе способность любить и быть любимой? Нет. Немыслимо. Распростертые объятия были ловушкой, Карис знала это. Если она поддастся им, древо и его Архитектор получат ее навсегда.
В голове у нее стучало, но она заставила себя отвести взгляд. Ее конечности были как желе; она задавалась вопросом, есть ли у нее силы двигаться. Она неуверенно повернула голову к двери и, к своему удивлению, увидела, что дверь распахнута настежь. Засов был сорван, дверь распахнули.
– Марти? – спросила она.
– Нет.
Она снова повернулась, на этот раз налево. Убийца собак стоял не более чем в двух ярдах от нее. Он отмыл руки и лицо от пятен крови, и от него сильно пахло духами.
– Со мной ты в безопасности, – сказал он.
Она снова посмотрела на древо. Оно растворялось, его иллюзорная жизнь рассеивалась из-за вмешательства толстяка. Мать Карис, все еще раскинув руки, истончалась. В последний момент, перед тем, как исчезнуть, она открыла рот и извергла на дочь струю черной крови. Затем древо и его ужасы исчезли. Там были только пар, плитка и человек с собачьей кровью под ногтями, стоящий рядом. Она не слышала, как он ворвался внутрь: грезы у древа приглушили внешний мир.
– Ты кричала, – объяснил он. – Я слышал, как ты кричала.
Она этого не помнила.
– Мне нужен Марти, – сказала она ему.
– Нет, – вежливо ответил он.
– Где он? – спросила она и сделала слабое движение к открытой двери.
– Я сказал – нет! – Толстяк преградил ей путь. Ему не нужно было прикасаться к ней. Одной его близости достаточно, чтобы остановить ее. Она подумала о том, чтобы проскользнуть мимо него в коридор, но как далеко она сможет уйти, прежде чем он поймает ее? Когда имеешь дело с бешеными собаками и психопатами, есть два основных правила. Первое: не беги. Второе: не показывай страха.
Когда он потянулся к ней, она постаралась не отпрянуть.
– Я никому не позволю причинить тебе боль, – сказал он. Он провел подушечкой большого пальца по тыльной стороне ее ладони, нашел там капельку пота и смахнул ее. Его прикосновение было легким как перышко и ледяным.
– Ты позволишь мне присмотреть за тобой, милашка? – спросил он.
Она ничего не ответила; его прикосновение ужаснуло. Уже не в первый раз за сегодняшний вечер она пожалела о своих экстрасенсорных способностях: еще никогда не испытывала такого отчаяния от прикосновения другого человека.
– Я бы хотел сделать так, чтобы тебе было уютно, – продолжил толстяк. – Разделить… – Тут он замолчал, словно забыл роль. – …твои секреты.
Она посмотрела ему в лицо. Мускулы на его челюсти трепетали, когда он делал свои предложения, нервничая, будто подросток.
– А взамен, – предложил он, – я открою тебе свои секреты. Хочешь посмотреть?
Он не стал дожидаться ответа. Его рука нырнула в карман испачканного пиджака и вытащила оттуда несколько бритв. Их края блестели. Это было слишком абсурдно: как ярмарочное представление, но без броских вывесок. Клоун, пахнущий сандалом, готов съесть бритвы, чтобы завоевать ее любовь. Он высунул сухой язык и положил на него первое лезвие. Ей это не нравилось: бритвы заставляли ее нервничать, и так было всегда.
– Не надо, – сказала она.
– Все в порядке, – сказал он ей и с трудом сглотнул. – Я последний из племени. Видишь? – Он открыл рот и высунул язык. – Нету.
– Поразительно, – сказала она. Не соврала. Это было омерзительно и вместе с тем необычно.
– Это еще не все, – сказал он, довольный ее реакцией.
Лучше позволить ему продолжать странное представление, рассудила она. Чем дольше он будет показывать ей свои извращения, тем больше шансов, что Марти вернется.
– А что еще ты можешь делать? – спросила она.
Он отпустил ее руку и начал расстегивать ремень.
– Сейчас покажу, – ответил он, расстегивая пуговицы.
О господи, подумала она, глупо, глупо, глупо. Его возбуждение от этой демонстрации было совершенно очевидным еще до того, как он спустил штаны.
– Я уже не испытываю боли, – любезно объяснил он. – Никакой боли, что бы я с собой ни делал. Пожиратель Бритв ничего не чувствует.
Под брюками он был голым.
– Видишь? – сказал он с гордостью.
Она видела. Его пах был полностью выбрит, и область щеголяла множеством самодельных украшений. Крючки и кольца пронзали жир в нижней части его живота и гениталий. Его яички ощетинились иглами.
– Прикоснись ко мне, – предложил он.
– Нет… спасибо, – сказала она.
Он нахмурился; его верхняя губа изогнулась, обнажив зубы, которые на бледной коже казались ярко-желтыми.
– Я хочу, чтобы ты прикоснулась ко мне, – сказал он и потянулся к ней.
– Брир.
Пожиратель Бритв застыл. Только глаза блеснули.
– Оставь ее в покое.
Она слишком хорошо знала этот голос. Конечно, это был Архитектор, ее проводник по снам.
– Я не причинил ей вреда, – пробормотал Брир. – Так? Скажи ему, что я не причинил тебе вреда.
– Прикройся, – сказал Европеец.
Брир задрал брюки, как мальчишка, застигнутый за мастурбацией, и отошел от Карис, бросив на нее заговорщический взгляд. Теперь говоривший вошел в парилку. Он оказался выше, чем она ожидала, и печальнее.
– Мне очень жаль, – сказал он. Его тон был тоном идеального метрдотеля, извиняющегося за неуклюжего официанта.
– Она была больна, – сказал Брир. – Вот почему я вломился сюда.
– Больна?
– Разговаривала со стеной, – выпалил он. – Звала свою мать.
Архитектор сразу понял суть. Он пристально посмотрел на Карис.
– Так ты видела? – спросил он.
– Что это было?
– Ничего такого, отчего пришлось бы снова страдать, – ответил он.
– Там была моя мать. Эванджелина.
– Забудь все, – сказал он. – Этот ужас для других, а не для тебя. – Его спокойный голос завораживал. Она обнаружила, что ей трудно вспомнить свои кошмары о пустоте: его присутствие уничтожало память.
– Я думаю, тебе лучше пойти со мной, – сказал он.
– Но почему?
– Твой отец умрет, Карис.
– Что? – сказала она.
Она будто отделилась от самой себя. В его учтивом присутствии страхи уходили в прошлое.
– Если ты останешься здесь, будешь только страдать вместе с ним, а в этом нет необходимости.
Это было соблазнительное предложение: больше не жить под каблуком у старика, не терпеть его поцелуи, такие старые на вкус. Карис взглянула на Брира.
– Не бойся его, – успокоил Архитектор, положив руку на затылок. – Он – ничто и никто. Со мной ты в безопасности.
– Она может убежать, – запротестовал Брир, когда Европеец отпустил Карис в ее комнату, чтобы собрать вещи.
– Она никогда не оставит меня, – ответил Мамулян. – Я не желаю ей зла, и она это знает. Однажды я качал ее, держа в этих самых руках.
– Голую, что ли?
– Такая уязвимая крошка. – Он понизил голос почти до шепота. – Она заслуживала лучшего, чем он.
Брир ничего не ответил, просто нагло развалился у стены, счищая бритвой засохшую кровь из-под ногтей. Его состояние ухудшалось быстрее, чем ожидал Европеец. Он надеялся, что Брир выживет, пока весь этот хаос не закончится, но, зная старика, он будет льстить и увиливать, и то, что должно занять дни, займет недели. К тому времени состояние Пожирателя Бритв будет действительно плохим. Европеец чувствовал себя усталым. Найти и контролировать замену Бриру означало растратить его и без того истощенную энергию.
Вскоре Карис спустилась вниз.
В каком-то смысле он сожалел, что потерял свою шпионку во вражеском лагере, но оставалось слишком много вариантов, если он не возьмет ее. Во-первых, она знала о нем гораздо больше, чем могла себе представить. Она инстинктивно знала его страхи перед плотью; тому свидетельством, как она прогнала его, когда они со Штраусом были вместе. Она знала и его усталость, его слабеющую веру. Была и другая причина взять ее с собой. Уайтхед сказал, она – единственное утешение. Если они возьмут ее сейчас, пилигрим останется один и будет мучиться. Мамулян верил, что это окажется невыносимо.

39

Обыскав всю территорию, освещенную прожекторами и не найдя никаких следов Уайтхеда, Марти вернулся наверх. Пришло время нарушить заповедь хозяина и поискать старика на запретной территории. Дверь в комнату в конце верхнего коридора, за спальнями Карис и Уайтхеда, была закрыта. Марти с беспокойным сердцем подошел и постучался:
– Сэр?
Сначала изнутри не доносилось ни звука. Затем послышался голос Уайтхеда – невнятный, словно тот едва проснулся:
– Кто там?
– Штраус, сэр.
– Войди.
Марти осторожно толкнул дверь, и она распахнулась.
Когда он представлял себе интерьер этой комнаты, она всегда выглядела сокровищницей. А на самом деле все наоборот – комната была спартанской: белые стены и скудная мебель, холодное зрелище. Сокровище тут имелось единственное. У одной из голых стен стоял алтарь, его богатство выглядело совершенно неуместно в столь строгой обстановке. Его центральная панель была распятием возвышенно-садистского толка: сплошь золото и кровь.
Владелец сокровища, одетый в роскошный халат, сидел в дальнем конце комнаты за большим столом. Он посмотрел на Марти без приветствия или обвинения на лице, его тело обмякло в кресле как мешок.
– Не стой в дверях, парень. Заходи.
Марти закрыл за собой дверь.
– Я помню, вы говорили мне, сэр, никогда сюда не подниматься. Но я боялся, что с вами что-то случилось.
– Я жив, – сказал Уайтхед, разводя руками. – Все хорошо.
– Собаки…
– …мертвы. Я в курсе. Садись.
Он указал на пустой стул с противоположной стороны стола.
– Может, позвонить в полицию?
– В этом нет необходимости.
– Они все еще могут быть на территории.
Уайтхед покачал головой.
– Они ушли. Садись, Мартин. Налей себе бокал вина. У тебя такой вид, будто ты много бегал.
Марти выдвинул стул, аккуратно поставленный под стол, и сел. Ничем не украшенная лампочка, горевшая в центре комнаты, бросала на все неприятный свет. Тяжелые тени, жуткие блики: призрачное шоу.
– Оставь пистолет. Он тебе больше не понадобится.
Он положил оружие на стол рядом с блюдцем, на котором все еще лежало несколько тоненьких ломтиков мяса. За блюдцем – мисочка с наполовину съеденной клубникой и стакан воды. Скудость трапезы соответствовала окружающей обстановке: мясо, нарезанное ломтиками до прозрачности, полусырое и влажное; небрежное расположение чашек и миски с клубникой. Все пронизывала небрежная точность, зловещее чувство случайной красоты. Между Марти и Уайтхедом в воздухе кружилась пылинка, колеблясь между лампочкой и столом; направление полета зависело от малейшего выдоха.
– Попробуй мясо, Мартин.
– Я не голоден.
– Оно великолепно. Его принес мой гость.
– Значит, вы знаете, кто это был.
– Да, конечно. Теперь ешь.
Марти неохотно отрезал кусок от лежащего перед ним ломтика и попробовал. Текстура растворилась на языке, нежная и аппетитная.
– Прикончи его, – сказал Уайтхед.
Марти сделал так, как велел старик: после ночных трудов у него разыгрался аппетит. Ему налили стакан красного вина, и он выпил его залпом.
– У тебя голова забита вопросами, без сомнения, – сказал Уайтхед. – Пожалуйста, спрашивай. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ответить.
– Кто они такие?
– Друзья.
– Они ворвались сюда как убийцы.
– Разве не может быть так, что друзья со временем становятся убийцами? – Марти не был готов к такому парадоксу. – Один из них сидел там, где сейчас сидишь ты.
– Как я могу быть вашим телохранителем, если не отличу друзей от врагов?
Уайтхед замолчал и пристально посмотрел на Марти.
– А тебе не все равно? – спросил он немного погодя.
– Вы были добры ко мне, – ответил Марти, оскорбленный вопросом. – За какого бессердечного ублюдка вы меня принимаете?
– Боже мой… – Уайтхед покачал головой. – Марти…
– Объясните мне. Я хочу помочь.
– Что объяснить?
– Как вы можете приглашать поужинать человека, который хочет вас убить.
Уайтхед смотрел, как пылинка кружится между ними. Он либо считал этот вопрос недостойным презрения, либо не находил на него ответа.
– Ты хочешь мне помочь? – сказал он в конце концов. – Тогда закопай собак.
– И это все, на что я гожусь?
– Может, придет время…
– Вы постоянно так говорите, – сказал Марти, вставая. Он не получит никаких ответов, это очевидно. Только мясо и хорошее вино. Но сегодня этого недостаточно.
– Теперь я могу идти? – спросил он и, не дожидаясь ответа, повернулся к старику спиной и пошел к двери.
Как только он открыл ее, Уайтхед сказал:
– Прости меня, – очень тихо. Настолько тихо, что Марти не был уверен, предназначались эти слова ему или нет.
Он закрыл за собой дверь и вернулся в дом, желая убедиться, что незваные гости действительно ушли. Парилка была пуста. Карис, очевидно, вернулась в свою комнату.
Чувствуя себя наглецом, он проскользнул в кабинет и налил себе тройную порцию виски из графина, затем сел в кресло Уайтхеда у окна, потягивая жидкость и размышляя. Алкоголь не прояснил мысли: он лишь притупил боль разочарования, которую испытывал Марти. Он скользнул в постель еще до того, как рассвет отчетливо обрисовал покрытые мехом бесформенные груды на лужайке.

VII. Нет пределов

40

Утро не годилось для того, чтобы хоронить мертвых собак: небо было слишком высоким и многообещающим. Самолеты, волоча за собой струи пара, летели в Америку; жизнь в лесах распускалась и окрылялась. Тем не менее работа есть работа, пусть даже неуместная.
Только при бескомпромиссном свете дня можно было увидеть масштабы бойни. В дополнение к убийству собак вокруг дома злоумышленники ворвались в псарню и систематически перебили всех ее обитателей, включая Беллу и ее отпрысков. Когда Марти подошел к псарне, Лилиан уже была там. Она выглядела так, словно плакала несколько дней подряд. В руках она держала одного из щенков. Его голова была раздавлена, словно в тисках.
– Смотри, – сказала она, протягивая ему труп.
Марти не успел ничего съесть на завтрак: мысль о предстоящей работе лишила его аппетита. Теперь он пожалел, что не заставил себя что-то проглотить: в пустом желудке гуляло эхо. У него почти закружилась голова.
– Если бы я только была здесь, – сказала она.
– Ты, наверное, и сама бы умерла, – сказал он ей. Это была простая истина.
Она положила щенка обратно на солому и погладила спутанную шерсть Беллы. Марти был более привередлив, чем она. Даже в толстых кожаных перчатках он не хотел прикасаться к трупам. Но пусть ему не хватало уважения, он восполнял его эффективностью, используя отвращение как стимул ускорить работу. Лилиан, хоть и настояла на том, чтобы помочь, была бесполезна перед лицом этого факта. Все, что она могла делать, – наблюдать, как Марти заворачивает тела в черные пластиковые мешки для мусора, загружает скорбные свертки в пикап, а затем ведет импровизированный катафалк на поляну, которую сам выбрал в лесу. Именно здесь их предстояло похоронить, по просьбе Уайтхеда, вне поля зрения дома. Он принес две лопаты, надеясь, что Лилиан поможет, но она была не в состоянии. Пришлось трудиться одному, а она стояла, засунув руки в карманы грязного анорака, и смотрела на мокрые свертки.
Это была нелегкая работа. Почва представляла собой сеть корней, перекрещивающихся от дерева к дереву, и Марти вскоре вспотел, рубя корни лопатой. Выкопав неглубокую могилу, он закатил в нее тела и принялся снова засыпать их землей. Сухой дождь стучал по пластиковым саванам. Когда засыпка была закончена, он похлопал по земле, чтобы получился неровный холмик.
– Я возвращаюсь домой выпить пива, – сказал он Лилиан. – Ты идешь?
– Хочу попрощаться, – пробормотала она, покачав головой.
Марти оставил ее среди деревьев и направился через лужайку к дому. По дороге он думал о Карис. Вероятно, она уже проснулась, хотя занавески на окне все еще были задернуты. Как хорошо быть птицей, думал он, заглядывать в щель между занавесками и шпионить за тем, как она потягивается голая на кровати, эта ленивица, с руками, закинутыми за голову, с шерстью под мышками и там, где сходятся ноги. Он вошел в дом с улыбкой и возбужденным лицом.
Он нашел Перл на кухне, сказал ей, что голоден, и поднялся наверх, чтобы принять душ. Когда он спустился вниз, она уже приготовила для него холодное блюдо: говядину, хлеб, помидоры. Он рьяно принялся за дело.
– Видела Карис сегодня утром? – спросил он с набитым ртом.
– Нет, – ответила экономка.
Сегодня она была очень неразговорчива, ее лицо исказилось от какой-то закипающей обиды. Глядя, как Перл ходит по кухне, он гадал, как она выглядит в постели: сегодня он почему-то был полон грязных мыслей, будто разум, отказываясь впадать в депрессию из-за похорон, стремился к бодрящему спорту. Жуя кусок соленой говядины, он сказал:
– Ты вчера вечером кормила старика телятиной?
Перл, не отрываясь от своих трудов, сказала:
– Он не ел вчера вечером. Я оставила ему рыбу, но он не притронулся к ней.
– Но у него было мясо, – сказал Марти. – Я прикончил его за него. И клубника.
– Должно быть, он спустился и взял сам. Вечно эта клубника, – сказала она. – В один прекрасный день он ею подавится.
Тут Марти вспомнил слова Уайтхеда о том, что мясом его обеспечил гость.
– Что бы это ни было, это было вкусно, – сказал он.
– Я к этому отношения не имею, – огрызнулась Перл, оскорбленная, как жена, обнаружившая измену мужа.
Марти положил конец разговору; бесполезно пытаться, когда женщина в таком настроении.
Покончив с едой, он поднялся в комнату Карис. В доме по-прежнему царила мертвая тишина: после смертельного фарса прошлой ночи к Приюту вернулось самообладание. Картины, украшавшие лестницу, ковры под ногами – все опровергало любые слухи о бедственном положении. Хаос здесь был так же немыслим, как бунт в картинной галерее: весь предшествующий опыт это запрещал.
Он легонько постучал в дверь Карис. Ответа не последовало. Он постучал снова, на этот раз громче.
– Карис?
Возможно, она не хотела с ним разговаривать. Изо дня в день он будет не в силах предсказать, окажутся они любовниками или врагами. Однако ее двусмысленность больше не беспокоила его. Это был ее способ проверить его, догадался Марти, и не возражал – главное, чтобы она наконец признала, что любит его больше, чем любого другого ублюдка в целом мире.
Он подергал ручку – дверь была не заперта. Комната за ней оказалась пустой. Там не было не только Карис, но и никаких следов ее существования. Книги, туалетные принадлежности, одежда, украшения – все, что указывало на то, что комната принадлежит ей, убрано. Простыни сняты с кровати, наволочки – с подушек. Голый матрас выглядел уныло.
Марти закрыл дверь и начал спускаться по лестнице. Он не раз просил объяснений, но мало что получил. Однако это было слишком. Какая жалость, что Тоя нет рядом: он, по крайней мере, обращался с Марти как с мыслящим животным.
На кухне был Лютер: сидел, задрав ноги на стол, полный немытой посуды. Перл явно уступила свое королевство варварам.
– Где Карис? – перво-наперво спросил Марти.
– Никак не угомонишься, да? – спросил Лютер. Он затушил сигарету о тарелку Марти и перевернул страницу журнала.
Марти почувствовал, что вот-вот взорвется. Ему никогда не нравился Лютер, но он месяцами выслушивал от этого ублюдка хитрые замечания, потому что система запрещала отвечать так, как он хотел. Теперь система рушилась, и очень быстро. Той исчез, собаки мертвы, каблуки на кухонном столе: кого, черт возьми, волнует, если он изобьет Лютера до полусмерти?
– Я хочу знать, где Карис.
– Здесь нет леди с таким именем.
Марти шагнул к столу. Лютер, казалось, почувствовал, что его ответная реплика ухудшила ситуацию. Он бросил журнал на стол, и улыбка исчезла с его лица.
– Не задирайся, парень.
– Где она?
Он разгладил страницу перед собой, ладонью вниз по гладкой обнаженной коже.
– Ушла, – сказал он.
– Куда?
– Ушла. Это все. Ты глухой, тупой или и то и другое вместе?
Марти в мгновение ока пересек кухню и стащил Лютера со стула. Как и в большинстве случаев спонтанного насилия, в происходящем не было изящества. Совершенная как попало атака лишила обоих равновесия. Лютер чуть не упал назад, его вытянутая рука задела кофейную чашку, та подпрыгнула и разбилась, когда они, шатаясь, пересекли кухню. Первым обретя равновесие, Лютер ударил Марти коленом в пах.
– Гос-с-спади!
– Убери от меня свои грабли, урод! – закричал Лютер, охваченный паникой из-за стычки. – Я не хочу ссориться с тобой, понял? – Требования превратились в мольбу о здравомыслии. – Ну ладно, парень. Успокойся.
В ответ Марти бросился на другого мужчину, размахивая кулаками. Удар, скорее случайный, чем преднамеренный, пришелся Лютеру в лицо, и следом Марти нанес ему три или четыре удара в живот и грудь. Лютер, отступив назад и пытаясь уйти от нападения, поскользнулся в холодном кофе и упал. Задыхающийся и окровавленный, он остался лежать на полу, где был в безопасности, в то время как Марти, чьи глаза слезились от удара по яйцам, потирал ноющие руки.
– Просто скажи мне, где она… – выдохнул он.
Прежде чем заговорить, Лютер сплюнул комок кроваво-красной мокроты.
– Ты совсем спятил, чувак, в курсе? Я не знаю, куда она девалась. Спроси у большого белого отца. Это он кормит ее гребаным героином.
Конечно, в этом откровении крылся ответ на полдюжины загадок. Оно объясняло ее нежелание расстаться со стариком, а также апатию и неспособность заглядывать в будущее дальше следующего дня, следующей дозы.
– А ты поставляешь дрянь? Так?
– Может, и да. Но я ее не подсаживал, чувак. Честное слово, не я. Это все он, с самого начала! Он так поступил, чтобы ее удержать. Взять и удержать. Ублюдок. – Это было сказано с искренним презрением. – Что за отец такой? Говорю тебе, этот говнюк мог бы преподать нам обоим несколько уроков по освоению грязных трюков. – Он сделал паузу, чтобы прикоснуться пальцем к внутренней стороне рта; он явно не собирался вставать снова, пока жажда крови Марти не утихнет. – Я не задаю вопросов, – сказал он. – Все, что я знаю, это то, что мне пришлось убрать ее комнату сегодня утром.
– Куда делись ее вещи?
Он не отвечал несколько секунд.
– Почти все сгорело, – сказал он наконец.
– Ради бога, почему?
– Приказ старика. Ты закончил?
Марти кивнул.
– Я закончил.
– Мы с тобой, – сказал Лютер, – друг другу не понравились с самого начала. И знаешь, почему?
– Почему?
– Мы оба дерьмо, – мрачно сказал он. – Никчемное дерьмо. Только я знаю, кто я такой, и даже могу жить с этим. А вот ты, бедный ублюдок, думаешь, что, если будешь достаточно долго подлизываться, в один прекрасный день кто-нибудь простит тебе твои прегрешения.
Марти фыркнул слизью в ладонь и вытер ее о джинсы.
– Правда глаза колет? – усмехнулся Лютер.
– Ладно, – сказал Марти, – если ты так хорошо знаешь правду, может, расскажешь, что здесь происходит.
– Я же сказал: я не задаю вопросов.
– И ни разу не захотелось?
– Конечно, я чертовски удивлялся. Я удивлялся каждый день, когда приносил малышке наркоту или видел, как старик потел, едва начнет темнеть. Но почему в этом должен быть смысл? Он сумасшедший, вот и ответ. Потерял рассудок, когда ушла жена. Слишком неожиданно. Он не смог этого вынести. С тех пор он не в своем уме.
– И этого достаточно, чтобы объяснить все, что происходит?
Лютер тыльной стороной ладони стер с подбородка кровавую слюну.
– Не слушай зла, не говори зла, не смотри на зло, – сказал он.
– Я не обезьяна, – ответил Марти.

41

Только к середине вечера старик согласился встретиться с Марти. К этому времени его гнев прошел, что, видимо, и было причиной задержки. Сегодня вечером Уайтхед покинул кабинет и кресло у окна. Вместо этого он сидел в библиотеке. Единственная лампа, горевшая в комнате, стояла чуть позади кресла. Поэтому было почти невозможно разглядеть его лицо, а голос был настолько лишен интонаций, что по нему не удавалось понять, в каком он настроении, но Марти наполовину ожидал театральности и был готов к ней. Ему хотелось задать еще несколько вопросов, и он не собирался молчать.
– Где Карис? – потребовал он.
Голова слегка шевельнулась в глубине кресла. Руки закрыли книгу, лежавшую на коленях, и положили на стол. Одна из научно-фантастических книг в мягкой обложке; легкое чтение для темной ночи.
– Какое тебе дело? – поинтересовался Уайтхед.
Марти думал, что он предвидел все ответы – подкуп, увиливание, – но этого вопроса, снова взвалившего на него бремя расследования, не ожидал. Напрашивались и другие вопросы: например, знал ли Уайтхед о его отношениях с Карис? Весь день он мучил себя мыслью, что она рассказала ему все, пошла к старику после той первой ночи и следующих ночей, чтобы поведать в деталях о его неловкости и наивности.
– Мне нужно знать, – сказал он.
– Ну, я не вижу причин, почему бы тебе не рассказать, – ответил мертвый голос, – хотя, видит Бог, это личное и болезненное дело. И все же у меня осталось мало людей, которым я мог бы довериться.
Марти попытался найти глаза Уайтхеда, но свет за креслом ослепил его. Все, что он мог сделать, – прислушаться к ровным модуляциям голоса и попытаться понять, что скрывается за этим потоком.
– Ее увезли, Марти. По моей просьбе. Туда, где ее проблемы можно решить надлежащим образом.
– Наркотики?
– Ты, должно быть, понял, что ее зависимость значительно ухудшилась за последние несколько недель. Я надеялся сдержать процесс, давая достаточно, чтобы она была довольна, и в то же время постепенно сокращая дозу. До недавнего времени это работало. – Он вздохнул и поднес руку к лицу. – Я вел себя глупо. Мне давно следовало признать свое поражение и отправить ее в клинику. Но все просто: я не хотел, чтобы ее забрали у меня. А вчера вечером – наши гости, убийство собак – я понял, насколько эгоистичен, подвергая ее такому давлению. Слишком поздно для собственничества или гордыни. Если люди узнают, что моя дочь наркоманка, так тому и быть.
– Понятно.
– Ты был к ней неравнодушен.
– Да.
– Она красивая девушка, а ты одинок. Она тепло отзывалась о тебе. Со временем она вернется к нам, я уверен.
– Я хотел бы ее навестить.
– Опять же, со временем. Мне сказали, что в первые несколько недель лечения нужна изоляция. Но будь уверен, она в надежных руках.
Все звучало так убедительно. Но это ложь. Конечно, ложь. Комнату Карис опустошили: неужели в ожидании того, что через несколько недель она «вернется к ним»? Все это было очередной выдумкой. Прежде чем Марти успел возразить, Уайтхед заговорил снова, размеренным голосом.
– Ты теперь так близко ко мне, Марти. В свое время так было с Биллом. На самом деле, я действительно думаю, что тебя надо принять во внутренний круг, верно? В следующее воскресенье у меня званый ужин. Я хотел бы, чтобы ты был там. Как почетный гость. – Изысканная, льстивая речь. Старик без всяких усилий взял верх. – На этой неделе, я думаю, тебе следует съездить в Лондон и купить себе что-нибудь приличное. Боюсь, мои званые ужины довольно формальны.
Он снова потянулся к книжке в мягкой обложке и открыл ее.
– Вот чек. – Тот лежал между страниц, уже подписанный, готовый для Марти. – Это должно покрыть стоимость хорошего костюма, рубашки, обуви. Все, что ты хочешь, чтобы побаловать себя. – Чек был зажат между указательным и средним пальцами. – Возьми его, пожалуйста.
Марти шагнул вперед и взял чек.
– Спасибо.
– Деньги можно обналичить в моем банке на Стрэнде. Там будут ждать. И еще я хочу, чтобы ты спустил на азартные игры все, что не потратишь.
– Сэр? – Марти усомнился, что правильно расслышал приглашение.
– Я настаиваю, чтобы ты рискнул, Марти. Лошади, карты, что угодно. Наслаждайся. Ты сделаешь это для меня? А когда вернешься, сможешь заставить старика позавидовать, поведав о своих приключениях.
Значит, это все-таки подкуп. Чек еще сильнее убедил Марти, что старик лжет насчет Карис, но у него не хватило смелости настаивать. Однако не только трусость заставляла его сдерживаться, но и растущее возбуждение. Его подкупали дважды. Один раз деньгами, другой – приглашением сыграть. Уже много лет у него не было такого шанса. Денег в избытке, и время в придачу. Возможно, настанет день, когда он возненавидит папу за то, что тот разбудил вирус в его организме, но до этого можно выиграть, проиграть и снова выиграть целое состояние. Он стоял перед стариком, уже охваченный лихорадкой.
– Ты хороший человек, Штраус.
Слова Уайтхеда поднимались из затененного кресла, как слова пророка из расщелины скалы. Хотя Марти не мог видеть лица властелина, он знал, что тот улыбается.

42

Несмотря на годы, проведенные на солнечном острове, Карис обладала здоровым чувством реальности. По крайней мере, так было до тех пор, пока ее не отвезли в тот холодный голый дом на Калибан-стрит. Там уже ни в чем нельзя было быть уверенным. Это дело рук Мамуляна. Пожалуй, это единственное, в чем можно было не сомневаться. В доме не водились привидения, только человеческие умы. Что бы там ни двигалось в воздухе, что бы ни порхало по голым доскам с клубами пыли и тараканами, что бы ни мерцало, как свет на воде, в уголках ее глаз, – все это сотворил Мамулян.
В течение трех дней после прибытия в новый дом Карис отказывалась разговаривать с хозяином или похитителем, кем бы он ни был. Она не могла вспомнить, зачем пришла, но знала, что он втянул ее в это – его разум дышал ей в затылок, – и она возмущалась манипуляциями. Брир, толстяк, принес ей еду, а на второй день еще и дозу, но она не ела и не говорила ни слова. Комната, в которой заперли девушку, была довольно уютной. У нее имелись книги и телевизор, но атмосфера была слишком нестабильной, чтобы чувствовать себя спокойно. Она не могла ни читать, ни смотреть ерунду по ящику. Иногда ей было трудно вспомнить собственное имя; казалось, его постоянная близость стирает ее с лица земли. Возможно, он и впрямь был на такое способен. В конце концов, он же проник в ее голову, не так ли? Тайком пробирался в ее душу бог знает сколько раз. Он был в ней, ради всего святого, и она этого даже не осознавала.
– Не бойся.
Было три часа ночи четвертого дня, еще одна бессонная ночь. Он вошел в ее комнату так тихо, что она посмотрела вниз, проверяя, касаются ли его ноги пола.
– Я ненавижу это место, – сообщила она ему.
– Ты предпочла бы исследовать окрестности, а не сидеть взаперти?
– Здесь водятся привидения, – сказала она, ожидая, что он рассмеется. Однако он этого не сделал. И она двинулась дальше: – Ты и есть призрак?
– Кто я такой – тайна, – ответил он, – даже для меня самого. – От интроспекции его голос смягчился. – Но я не призрак. В этом можешь не сомневаться. Не бойся меня, Карис. Все, что ты чувствуешь, я в какой-то мере разделяю.
Она отчетливо помнила отвращение этого человека к половому акту. Каким бледным, болезненным существом он был, несмотря на все свои силы. Она не могла заставить себя возненавидеть его, хотя у нее для этого имелось достаточно причин.
– Не люблю, когда меня используют, – сказала она.
– Я не сделал тебе ничего плохого. И не делаю никакого зла сейчас, не так ли?
– Я хочу видеть Марти.
Мамулян попытался сжать изуродованную руку в кулак.
– Боюсь, это невозможно, – сказал он. Рубцовая ткань его кисти блестела, туго натянутая, но исковерканная анатомия не поддавалась.
– А почему нет? Почему ты не даешь мне его увидеть?
– У тебя будет все, что нужно. Вдоволь еды – и героина.
Внезапно ей пришло в голову, что Марти может быть в списке приговоренных Европейцем к смерти. Вероятно, он уже мертв.
– Пожалуйста, не трогай его, – сказала она.
– Воры приходят и уходят, – ответил он. – Я не могу отвечать за то, что с ним случится.
– Я никогда тебя не прощу, – сказала она.
– Простишь, – ответил он мягким, почти нереальным голосом. – Теперь я твой защитник, Карис. Если бы мне позволили, я воспитывал бы тебя с самого детства и ты была бы избавлена от унижений, которые он заставил тебя вытерпеть. Но уже слишком поздно. Все, что я могу сделать, – защитить тебя от дальнейшего разложения.
Он оставил попытки сжать пальцы в кулак. Она видела, что раненая рука вызывает у него отвращение. Он бы отрезал ее, если бы мог, подумала она: он ненавидит не только секс, но и плоть.
– Довольно, – сказал он то ли по поводу руки, то ли завершая спор, то ли просто так.
Оставив ее спать, он не запер за собой дверь.

На следующий день Карис приступила к осмотру дома. В этом месте не было ничего примечательного: просто большой, пустой, трехэтажный дом. По улице за грязными окнами шли обычные люди, слишком погруженные в свои мысли, чтобы даже оглянуться. Хотя ее первым побуждением было постучать по стеклу, чтобы обратиться к ним с беззвучной мольбой. Это желание удалось легко победить здравым смыслом. Если удастся ускользнуть, от чего она будет убегать или куда? Здесь у нее – своего рода безопасность и наркотики. Хотя поначалу она сопротивлялась им, они были слишком привлекательны, чтобы смыть их в унитаз. После нескольких дней приема таблеток она поддалась и героину. Он поступал в неизменном количестве: не слишком много, не слишком мало, и всегда хорошего качества.
Только Брир, толстяк, расстраивал ее. Время от времени он приходил и наблюдал за ней водянистыми глазами, похожими на яйца всмятку. Она рассказала о нем Мамуляну, и на следующий день он не стал задерживаться, просто принес таблетки и поспешил прочь. Дни текли один за другим; иногда она не помнила, где находится и как сюда попала; иногда вспоминала свое имя, иногда – нет. Раз или два она попыталась думать о Марти, но он был слишком далеко от нее. Либо так, либо дом подавил ее силы. Как бы то ни было, ее мысли заблудились в нескольких милях от Калибан-стрит, и она вернулась туда в поту и страхе.
Карис пробыла в доме почти неделю, когда все стало еще хуже.

– Ябы хотел, чтобы ты кое-что для меня сделала, – сказал Европеец.
– Что?
– Я хочу, чтобы ты нашла мистера Тоя. Помнишь мистера Тоя?
Конечно, она помнила. Не очень хорошо, но помнила. Его сломанный нос и эти осторожные глаза, которые всегда смотрели на нее так печально.
– Как думаешь, ты сможешь его найти?
– Я не знаю, как это сделать.
– Пусть твой разум обратится к нему. Ты знаешь дорогу, Карис.
– Почему ты не можешь этого сделать сам?
– Потому что меня он будет ждать. У него – защита, а я слишком устал, чтобы бороться с ним в данный момент.
– Он что, боится тебя?
– Возможно.
– Но почему?
– Когда мы с мистером Тоем виделись в последний раз, ты была грудным ребенком. Он и я расстались врагами; он полагает, что мы все еще враги…
– Ты собираешься причинить ему вред, – сказала она.
– Это мое дело, Карис.
Она встала, скользя вверх по стене, к которой прислонилась.
– Я не думаю, что хочу найти его для тебя.
– Разве мы не друзья?
– Нет, – ответила она. – Никогда.
– Ну же.
Он шагнул к ней. Изувеченная рука коснулась ее: прикосновение было легким как перышко.
– Я думаю, ты призрак, – сказала она.
Она оставила его стоять в коридоре, а сама поднялась в ванную, чтобы все обдумать, и заперла за собой дверь. Она знала, что он причинит вред Тою, если она приведет его к этому человеку.
– Карис, – тихо сказал он. Он стоял за дверью ванной. От его близости у нее по коже головы побежали мурашки.
– Ты не можешь заставить меня, – сказала она.
– Не искушай меня.
Внезапно перед ее мысленным взором возникло громадное лицо Европейца. Он снова заговорил:
– Я узнал тебя еще до того, как ты научилась ходить, Карис. Я часто держал тебя в своих объятиях. Ты сосала мой большой палец. – Он говорил, прижавшись губами к двери; Карис спиной чувствовала, как доски вибрируют от его низкого голоса.
– Ни ты, ни я не виноваты, что нас разлучили. Поверь мне, я рад, что ты унаследовала таланты своего отца, потому что он никогда ими не пользовался. Он никогда не понимал, какая мудрость таится в них. Он растратил все на славу, богатство. Но ты… Я мог бы научить тебя, Карис. Многим вещам.
Голос был таким обольстительным, что казалось, он проникает сквозь дверь и обнимает ее, как его руки много лет назад. Она вдруг стала крошкой в его ладонях; он ворковал ей, корчил глупые рожи, чтобы вызвать улыбку на личике херувима.
– Просто найди мне Тоя. Неужели я так много прошу за все мои милости к тебе?
Она поймала себя на том, что раскачивается в такт его убаюкиванию.
– Той никогда не любил тебя, – говорил он, – никто никогда не любил тебя.
Это была ложь и тактическая ошибка. Слова упали будто холодная вода на ее сонное лицо. Ее любили! Марти любил ее. Бегун, ее бегун.
Мамулян почувствовал, что просчитался.
– Не бросай мне вызов, – сказал он; воркование исчезло из голоса.
– Иди к черту, – ответила Карис.
– Как пожелаешь…
В его словах прозвучала упавшая нотка, будто вопрос закрыт и с ним покончено. Однако он не покинул свой пост у двери. Она чувствовала его близость. Неужели ждет, что она устанет и выйдет? Убеждение с помощью физического насилия, конечно, не было его стилем, если только он не собирался использовать Брира. Карис ожесточилась против такой возможности: она выцарапает ему водянистые гляделки.
Прошло несколько минут, и она была уверена, что Европеец все еще снаружи, хотя не слышала ни движения, ни дыхания.
А потом загрохотали трубы. Где-то в системе двигался прилив. Раковина издала чавкающий звук, вода в унитазе расплескалась, крышка унитаза открылась и снова захлопнулась, когда снизу вырвался порыв зловонного воздуха. Так или иначе, это было его дело, хотя и казалось бессмысленным упражнением. Туалет снова пукнул: запах был омерзительный.
– Что происходит? – спросила она вполголоса.
Грязная каша начала просачиваться через край унитаза и капать на пол. В нем шевелилось нечто похожее на червей. Она закрыла глаза. Это была иллюзия, призванная Европейцем, чтобы подавить ее мятеж: она проигнорирует ее. Но даже в отсутствие зрения галлюцинация никуда не делась. Вода плескалась все громче по мере того, как усиливался поток, и сквозь шум течения она слышала, как что-то мокрое тяжело шлепается на пол ванной.
– Ну и что? – сказал Мамулян.
Она прокляла иллюзии и чародея разом, вдохнув ядовитый воздух.
Что-то скользнуло по ее босой ноге. Провалиться ей на месте, если откроет глаза и даст ему еще один повод для нападения. Но любопытство взяло верх.
Капли из унитаза превратились в ручеек, будто канализационные трубы изменили направление и сливали свое содержимое к ее ногам. Не просто экскременты и вода – суп из горячей грязи породил чудовищ. Существа, которых не встретишь ни в одной здравомыслящей зоологии, которые когда-то были рыбами, крабами; эмбрионы, спущенные в канализацию клиники, прежде чем их матери могли проснуться и закричать; животные, которые питались экскрементами, чьи тела были гротескной пародией на то, что они пожирали. Повсюду в иле потерянные вещи, потроха и отбросы поднимались и, пошатываясь, ползли к ней, кто хлопая крыльями, кто шлепая ластами.
– Пусть они уйдут, – сказала она.
Отступать они не собирались. Грязный прилив продолжал двигаться вперед: фауна, которую выблевывал унитаз, становилась все крупнее.
– Найди Тоя, – предложил голос по ту сторону двери. Ее потные руки скользнули по ручке, но дверь не открылась. Не было и намека на отсрочку.
– Выпустите меня.
– Просто скажи «да».
Она прижалась спиной к двери. Крышка унитаза распахнулась, словно от сильнейшего порыва ветра, и на этот раз осталась открытой. Поток усилился, и трубы заскрипели: по ним к свету пробивалось нечто чересчур большое. Она слышала, как его когти царапают стенки труб, слышала стук его зубов.
– Скажи «да».
– Нет.
Блестящая рука высунулась из рыгающей чаши и шарила по сторонам, пока ее пальцы не уперлись в раковину. Затем существо начало подниматься, его истлевшие от воды кости гнулись словно резиновые.
– Пожалуйста! – закричала она.
– Просто скажи «да».
– Да! Да! Что угодно! Да!
Когда она выплюнула эти слова, ручка двери дернулась. Она повернулась спиной к появившемуся ужасу и всем своим весом навалилась на ручку одновременно с тем, как ее вторая рука нащупала ключ. Позади себя она услышала звук тела, извивающегося, чтобы освободиться. Она повернула ключ не в ту сторону, потом – в правильную. Грязь брызнула ей на голень. Оно почти настигло ее. Когда она открыла дверь, мокрые пальцы схватили ее за лодыжку, но она выскочила из ванной прежде, чем оно успело поймать ее, и, оказавшись на лестничной площадке, захлопнула за собой дверь.
Мамулян, одержав победу, ушел.
После этого она не могла заставить себя пользоваться ванной. По ее просьбе Пожиратель Бритв предоставил ведро, которое приносил и уносил с почтительностью.
Европеец больше никогда не заговаривал об инциденте. В этом не было необходимости. В тот вечер она сделала, как он просил – распахнула разум, отправилась искать Билла Тоя и через несколько минут нашла его. Вскоре Последний Европеец сделал то же самое.

43

Никогда еще с тех безмятежных дней, когда он выигрывал в казино, у Марти не было столько денег, как сейчас. Две тысячи фунтов – не состояние для Уайтхеда, но Марти они вознесли на невиданные высоты. Возможно, рассказ старика о Карис был ложью. Если так, со временем он вытянет из него правду. Быстро только кошки родятся, как говаривал Фивер. Что сказал бы Фивер, увидев Марти сейчас, ступающим по ковру из бабла?
Он оставил машину возле Юстона и поймал такси до Стрэнда, чтобы обналичить чек. Затем отправился на поиски хорошего парадного костюма. Уайтхед предложил ему магазин на Риджент-стрит. Менеджеры поначалу обращались с ним довольно грубо, но, как только он помахал деньгами, сменили пластинку и стали подхалимничать. Сдерживая улыбку, Марти разыгрывал из себя привередливого покупателя; они заискивали и суетились; он им это позволял. Только после трех четвертей часа их чародейских забот он остановился на том, что ему нравилось: вариант консервативный, но безупречно стильный. Костюм и сопутствующий ему гардероб – туфли, рубашки, галстуки – откусили от налички больше, чем он ожидал, но он позволил деньгам утекать сквозь пальцы как вода. Костюм и один комплект дополнений взял с собой. Остальное отправил в Приют.
Когда он вышел, было время обеда, и он бродил вокруг, ища, что поесть. На Джерард-стрит был китайский ресторан, который они с Чармейн посещали, когда позволяли средства, – теперь он туда вернулся. Хотя фасад модернизировали, чтобы разместить большую неоновую вывеску, интерьер почти не изменился; еда была такой же хорошей, как он помнил. Он сидел в гордом одиночестве, ел и пил, изучая меню, и был счастлив играть роль богача до конца. После обеда заказал полдюжины сигар, выпил несколько рюмок бренди и дал на чай, как миллионер. Папа гордился бы мной, подумал он. Насытившись, напившись и удовлетворившись, он вышел в благоухающий полдень. Пришло время выполнить остальные инструкции Уайтхеда.
Он несколько минут бесцельно бродил по Сохо, пока не нашел букмекерскую контору. Когда он вошел в прокуренное помещение, проснулись угрызения совести, но Марти велел чувству вины, этому кайфоломщику, пойти и повеситься. Он подчинился приказу, явившись сюда.
Были скачки в Ньюмаркете, Кемптон-парке и Донкастере – каждое название вызывало горько-сладкую ассоциацию, – и он, не сдерживаясь, сделал ставки по каждому пункту. Вскоре прежний энтузиазм заглушил последнюю каплю вины. Эта игра была похожа на жизнь, но на вкус сильнее. Своими обещанными выгодами и чересчур легкими потерями она будто воплощала чувство, которое он испытывал ребенком, когда думал, каково быть взрослым. Он считал в те времена, что, когда вырастаешь и оставляешь позади скуку, вступаешь в тайный, бородатый, эректильный мир мужественности, где каждое слово будет наполнено риском и обещанием, каждый вздох – выигран перед лицом невероятных шансов.
Сперва деньги потихоньку утекали у него из рук: он не делал больших ставок, но частота проигрышей начала истощать резервы. Затем, через три четверти часа после начала сеанса, все изменилось к лучшему: лошади, которых он выбирал наугад, одна за другой приходили к финишу с невероятными результатами. В одном забеге он вернул себе то, что потерял в двух предыдущих, и даже больше. Энтузиазм сменился эйфорией. Это было то самое чувство, которое он старательно пытался описать Уайтхеду, – чувство власти над судьбой.
В конце концов победы стали ему надоедать. Положив свой выигрыш в карман и не обращая на него внимания, Марти ушел. Деньги в кармане пиджака торчали толстым клином; их подмывало потратить. Повинуясь инстинкту, он пробрался сквозь толпу на Оксфорд-стрит, выбрал дорогой магазин и купил для Чармейн шубу за девятьсот фунтов, а затем поймал такси, чтобы отвезти ее к ней. Это было медленное путешествие; офисные рабы как раз приступили к побегу – дороги забиты. Но его настрой не допускал раздражения.
Он попросил такси высадить его на углу улицы, потому что хотел пройтись пешком. Все изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз, два с половиной месяца назад. Ранняя весна сменилась ранним летом. Сейчас, почти в шесть часов вечера, дневное тепло не рассеялось; оно еще не достигло пика. И дело не только в том, подумал он, что наступило жаркое, зрелое время года; он тоже изменился.
Марти чувствовал себя настоящим. Бог на небесах, вот в чем дело. Наконец он снова смог действовать в мире, формировать его и влиять на него.
В дверях появилась взволнованная Чармейн. Она выглядела еще более взбудораженной, когда Марти вошел, поцеловал ее и положил коробку с шубой ей на руки.
– Вот. Я тебе кое-что купил.
Она нахмурилась.
– В чем дело, Марти?
– Взгляни. Это для тебя.
– Нет, – ответила она. – Я не могу.
Входная дверь все еще была открыта. Она подталкивала его обратно или, по крайней мере, пыталась это сделать. Но он не поддавался. Что-то скрывалось за выражением смущения на ее лице: гнев, даже паника. Она сунула ему коробку обратно, не открывая.
– Пожалуйста, уходи.
– Это сюрприз, – сказал он ей, поборов отвращение.
– Не хочу никаких сюрпризов. Просто уходи. Позвони мне завтра.
Он не взял предложенную коробку, и она, упав между ними, открылась. Роскошный блеск шубы выплеснулся наружу; она не смогла удержаться и наклонилась, чтобы поднять ее.
– О, Марти… – прошептала она.
Пока он смотрел на ее блестящие волосы, кто-то появился на верхней площадке лестницы.
– В чем проблема?
Марти поднял голову. Флинн стоял на лестничной площадке, одетый только в нижнее белье и носки. Он был небрит. В течение нескольких секунд он молчал, жонглируя вариантами. Затем улыбка, его панацея, появилась на лице.
– Марти, – воскликнул он, – как делишки?
Марти посмотрел на Чармейн – она смотрела в пол. Свернутая шуба в ее руках напоминала мертвое животное.
– Понятно, – сказал Марти.
Флинн спустился на несколько ступенек. Его глаза были налиты кровью.
– Это не то, что ты думаешь. Честное слово, не то, – сказал он, останавливаясь на полпути вниз и гадая, в какую сторону прыгнет Марти.
– Это именно то, что ты думаешь, Марти, – тихо сказала Чармейн. – Мне очень жаль, что тебе пришлось узнать об этом, но ты так и не позвонил. Я сказала, позвони перед тем, как придешь.
– Как долго? – пробормотал Марти.
– Два года, плюс-минус.
Марти взглянул на Флинна. Они играли вместе с той черной девушкой – Урсулой, кажется? – всего несколько недель назад, и, когда молоко было пролито, Флинн ускользнул. Он вернулся сюда, к Чармейн. Интересно, подумал Марти, помылся ли он перед тем, как присоединиться к Чармейн в их двуспальной кровати? Скорее всего, нет.
– Почему он? – неожиданно для себя спросил Марти. – Почему он, ради всего святого? Не могла найти кого-то получше?
Флинн ничего не сказал в свою защиту.
– Я думаю, тебе лучше уйти, Марти, – сказала Чармейн, неуклюже пытаясь уложить шубу обратно.
– Он такой говнюк, – сказал Марти. – Разве ты не видишь, какое он дерьмо?
– Он был рядом, – с горечью ответила она. – А ты нет.
– Да он же гребаный сутенер, черт возьми!
– Да, – сказала она, оставив коробку лежать, и, наконец, поднявшись с разъяренными глазами, выплюнула всю правду. – Да, совершенно верно. Как ты думаешь, почему я связалась с ним?
– Нет, Чар…
– Трудные времена, Марти. Не на что жить, кроме свежего воздуха и любовных писем.
Она стала шлюхой для него; этот ублюдок сделал ее шлюхой.
Лицо Флинна, стоявшего на лестнице, приобрело болезненный оттенок.
– Подожди, Марти, – сказал он. – Я ни в коем случае не заставлял ее делать то, чего она не хотела.
Марти подошел к подножию лестницы.
– Разве это не так? – воззвал Флинн к Чармейн. – Скажи ему, женщина! Неужели я заставил тебя делать то, чего ты не хотела?
– Не надо, – сказала Чармейн, но Марти уже начал подниматься по лестнице. Флинна хватило всего на две ступеньки, потом он шагнул назад. – Эй, да ладно тебе… – Сутенер вскинул ладони, защищаясь от ударов.
– Ты сделал мою жену шлюхой?
– Да как я мог?
– Ты сделал мою жену гребаной шлюхой?
Флинн повернулся и рванул к площадке. Марти, спотыкаясь, побежал за ним по лестнице.
– Ублюдок!
План побега сработал: Флинн оказался в безопасности за дверью и придвинул к ней стул, прежде чем Марти успел выйти на лестничную площадку. Все, что он мог сделать, – стучать по панелям, бесполезно требуя, чтобы Флинн впустил его. Небольшой паузы хватило, чтобы его гнев утих. К тому времени как Чармейн добралась до верха лестницы, он перестал разглагольствовать перед дверью и прислонился спиной к стене, чувствуя, как подступают слезы. Она ничего не сказала; у нее не было ни средств, ни желания преодолеть пропасть между ними.
– Он. – Это было все, что Марти смог сказать. – Из всех людей.
– Он был очень добр ко мне, – ответила она. У нее не было ни малейшего желания вступаться за них; Марти оказался здесь незваным гостем. Она не должна перед ним извиняться.
– Я же тебя не бросал.
– Это твоих рук дело, Марти. Ты проиграл за нас обоих. У меня никогда не было права голоса в этом вопросе. – Он видел, что она дрожит от ярости, а не от горя. – Ты поставил на кон все, что у нас было. Каждую чертову вещь. И потерял – для нас обоих.
– Мы не умерли.
– Мне тридцать два. Я чувствую себя в два раза старше.
– Это из-за него.
– Ты такой глупый, – сказала она без всякого чувства; ее холодное презрение иссушило его. – Ты никогда не видел, как все хрупко, просто продолжал быть таким, каким тебе хотелось. Глупцом и эгоистом.
Марти прикусил верхнюю губу, наблюдая, как ее губы высказывают ему правду. Он хотел ударить Чармейн, но это не убавило бы ее правоты; она просто стала бы избитой и правой. Покачав головой, он прошел мимо нее и с грохотом спустился по ступенькам. Она стояла наверху и молчала.
Марти прошел мимо коробки с ненужной шубой. Подумал: пусть они на ней трахаются. Флинну это понравится. Он взял сумку, в которой лежал его костюм, и вышел. Стекло в окне задребезжало, когда он с силой захлопнул дверь.
– Теперь можешь выйти, – сказала Чармейн, обращаясь к закрытой двери спальни. – Стрельба закончилась.

44

Марти никак не мог выкинуть из головы одну мысль: что она рассказала Флинну все о нем, выдала секреты их совместной жизни. Он представил себе Флинна, лежащего на кровати в одних носках, гладящего ее и смеющегося, когда она вываливает всю грязь. Как Марти тратил все деньги на лошадей или покер; как у него никогда в жизни не было выигрышной полосы, которая длилась бы дольше пяти минут (ты бы видела меня сегодня, хотел он сказать ей, теперь все по-другому – я теперь крутой); как он был хорош в постели лишь в тех редких случаях, когда выигрывал, и не блистал остаток времени; как он сначала потерял машину из-за Макнамары, потом – телевизор, затем – лучшую мебель и еще оставался должен небольшое состояние. Как он тогда вышел и попытался выбраться из долгов с помощью воровства. Но даже эта идея с треском провалилась.
Он снова пережил погоню, отчетливо, как наяву. В машине пахло дробовиком, который Нюгорд прижимал к груди; пот на лице Марти колол поры, остывая на сквозняке из открытого окна, трепеща на лице, словно лепестки. Все было таким ясным, будто случилось вчера. Все, что произошло с тех пор, почти десять лет его жизни, вращалось вокруг этих нескольких минут. От одной мысли об этом его почти физически тошнило. Впустую. Все впустую.
Пришло время напиться. Деньги, которые он оставил в кармане – четырехзначная сумма, – прожигали дыру, требуя, чтобы их потратили или поставили на карту. Он вышел на Коммершиал-роуд и поймал еще одно такси, не совсем понимая, что делать. Было всего семь часов, предстоящая ночь требовала тщательного планирования. Что бы сделал папа, подумал он. Преданный и измазанный в дерьме, что бы сделал великий человек?
Чего бы ни пожелало его сердце, пришел ответ; чего бы ни пожелало его гребаное сердце.
Он отправился на вокзал Юстон и провел там полчаса в туалете, умываясь и переодеваясь в новую рубашку и новый костюм, вышел преображенным. Одежду, которая была на нем, он отдал служителю вместе с десятифунтовой банкнотой.

Ктому времени, как он переоделся, в организм отчасти вернулась былая расслабленность. Ему нравилось то, что говорило зеркало: вечер еще может прийти к финишу первым, если не хлестать его слишком сильно. Он выпил в Ковент-Гардене достаточно, чтобы подмешать алкоголь в кровь и дыхание, а затем поел в итальянском ресторане. Когда Марти вышел, зрители покидали театры; он удостоился множества одобрительных взглядов, в основном от женщин средних лет и хорошо причесанных молодых людей. Наверное, я похож на жиголо, подумал он; разница между его одеждой и лицом свидетельствовала о том, что он играет какую-то роль. Эта мысль ему понравилась. Отныне он будет играть Мартина Штрауса, светского человека, со всей бравадой, на какую способен. Будучи самим собой, он не слишком далеко продвинулся. Возможно, вымысел улучшит его продвижение по службе.
Марти медленно прошелся по Чаринг-Кросс-роуд и влился в путаницу машин и пешеходов на Трафальгарской площади. На ступенях церкви Святого Мартина «что в полях» произошла драка: двое мужчин обменивались ругательствами и обвинениями, а их жены наблюдали за происходящим.
За площадью, на дальнем участке Мэлл, движение затихло. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сориентироваться. Он знал, куда идет, и думал, что знает, как туда добраться, но теперь уже не был уверен. Прошло много времени с тех пор, как он был в этом районе, и когда наконец добрался до улочек, скрывающих «Академию» – клуб Билла Тоя, – это вышло скорее случайно, чем намеренно.
Его сердце забилось чуть быстрее, когда он медленно поднялся по ступенькам. Впереди лежала главная пьеса, которая в случае неудачи испортит весь вечер. Он помедлил, чтобы закурить сигару, и вошел.
В свое время он часто посещал несколько высококлассных казино; в этом царило такое же, слегка преувеличенное великолепие, что и в других, где он бывал: панели из темного дерева, красновато-синие ковры, портреты забытых светил на стенах. Рука в кармане брюк, пиджак расстегнут, чтобы показать блеск подкладки; он пересек мозаичное фойе и подошел к стойке. Охрана тут суровая: деньги требовали безопасности. Он не был членом клуба и не мог рассчитывать стать им на месте – без спонсоров и рекомендаций. Единственный способ получить хорошую ночную игру – блефовать.
Английская роза за стойкой многообещающе улыбнулась:
– Добрый вечер, сэр.
– Как ты сегодня себя чувствуешь?
Ее улыбка не дрогнула ни на мгновение, хотя она не могла знать, кто он такой.
– Хорошо. А вы?
– Чудесная ночь. Билл уже здесь?
– Простите, сэр?
– Мистер Той. Он уже прибыл?
– Мистер Той. – Она заглянула в гостевую книгу, водя лакированным пальцем по списку сегодняшних игроков. – Кажется, он не…
– Он не должен был регистрироваться, – сказал Марти. – Ради бога, он же член клуба. – Легкое раздражение в его голосе вывело девушку из равновесия.
– О… Понятно. Похоже, я его не знаю.
– Ну, это неважно. Я просто поднимусь наверх. Скажи ему, что я за столом, ладно?
– Подождите, сэр. У меня нет…
Она протянула руку, будто хотела потянуть его за рукав, но передумала. Он одарил ее обезоруживающей улыбкой и начал подниматься по лестнице.
– Как мне о вас сообщить?
– Мистер Штраус, – произнес он с едва заметной ноткой раздражения в голосе.
– Да. Конечно. – На ее лице появилось искусственное узнавание. – Простите, мистер Штраус. Просто…
– Нет проблем, – добродушно ответил он.
Она продолжила таращиться на него снизу вверх.
Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы ознакомиться с расположением комнат. Рулетка, покер, блек-джек: все и многое другое было доступно. Атмосфера серьезная: легкомыслие не приветствовалось там, где деньги можно выиграть или проиграть в таких масштабах. Если мужчины и немногие женщины, населявшие эти тихие анклавы, и пришли сюда, чтобы развлекаться, они ничем себя не выдавали. Это была работа, тяжелая и серьезная. На лестнице и в коридорах происходили тихие обмены репликами – и, конечно, звонки из-за столиков. В остальном обстановка почти благоговейно приглушенная.
Марти неторопливо переходил из комнаты в комнату, останавливаясь на краю то одной игры, то другой и знакомясь с этикетом этого места. Никто не удостоил его больше чем взглядом: он слишком хорошо вписывался в рай для одержимых.
Предвкушение момента, когда он наконец сядет за игру, возбуждало, он еще немного побаловал себя. В конце концов, впереди целая ночь, и он слишком хорошо знал, что деньги в его кармане исчезнут через несколько минут, если потерять осторожность.
Марти вошел в бар, заказал виски с водой и оглядел собутыльников. Все они были здесь по одной причине: пытались обдурить случайность. Большинство пили в одиночестве, готовясь к предстоящим играм. Позже, когда будут выиграны целые состояния, может случиться танец на столе или импровизированный стриптиз пьяной любовницы. Но для этого еще было рано.
Появился официант. Молодой человек, самое большее двадцати лет, с усами, которые выглядели нарисованными; он уже достиг той смеси подобострастия и превосходства, которая отмечала его профессию.
– Простите, сэр… – начал он.
Желудок Марти сжался. Неужели кто-то раскроет его блеф?
– Да?
– Скотч или бурбон, сэр?
– А-а. Хм… скотч.
– Очень хорошо, сэр.
– Принесите его к столу.
– Где вы будете, сэр?
– Рулетка.
Официант удалился. Марти подошел к кассе и купил фишек на восемьсот фунтов, затем вошел в комнату для игры в рулетку.
Он никогда не был сто́ящим игроком в карты. Это требовало техник, которые ему казалось скучным изучать; как бы он ни восхищался мастерством великих игроков, само это умение размывало суть противостояния. Хороший игрок в карты пользовался удачей, великий мог ее оседлать. Но рулетка, хотя и имела свои системы и приемы, была более чистой игрой. Ничто так не очаровывало, как вращающееся колесо: его цифры расплывались, шар дребезжал, когда приземлялся и снова прыгал.
Он сел за стол между сильно надушенным арабом, говорившим только по-французски, и американцем. Ни один из них не сказал ему ни слова: здесь не было ни приветствий, ни прощаний. Все тонкости человеческого общения принесены в жертву делу.
Это была странная болезнь. Ее симптомы напоминали влюбленность: учащенное сердцебиение, бессонница. Единственное верное лекарство – смерть. Пару раз он ловил свое отражение в зеркале бара казино или в стекле кассы и встречал затравленный, голодный взгляд. Но ничто – ни отвращение к самому себе, ни пренебрежение друзей – не могло полностью искоренить аппетит.
Официант поднес стакан к его локтю, звякнув льдом. Марти дал ему большие чаевые.
Колесо завертелось, хотя Марти присоединился к столу слишком поздно, чтобы положить деньги. Все глаза были прикованы к кружащимся цифрам…
Прошло около часа, прежде чем Марти встал из-за стола, и то лишь для того, чтобы опустошить мочевой пузырь, прежде чем вернуться на место. Игроки приходили и уходили. Американец, потакая юноше с орлиным профилем, сопровождавшему его, предоставил все решения своему спутнику и, прежде чем удалиться, потерял небольшое состояние. Резервы Марти были на исходе. Он выигрывал, проигрывал, выигрывал, а потом проигрывал, проигрывал и снова проигрывал. Поражения не слишком огорчали его. Это были не его деньги, и, как часто замечал Уайтхед, там, откуда они поступали, их гораздо больше. Когда фишек осталось достаточно еще для одной ставки, он отошел от стола, чтобы перевести дух. Иногда он обнаруживал, что может изменить свою судьбу, уйдя с поля на несколько минут и вернувшись с новыми силами.
Когда он поднялся со своего места с глазами, полными цифр, кто-то прошел мимо двери рулеточной комнаты и заглянул внутрь, прежде чем перейти к другой игре. Мимолетных секунд было достаточно, чтобы узнать его.
Когда Марти в последний раз видел это лицо, оно было плохо выбритым и восковым от боли, освещенным прожекторами вдоль ограды Приюта. Теперь Мамулян преобразился. Больше он не был изгоем, загнанным в угол и страдающим. Марти обнаружил, что идет к двери как загипнотизированный. Подскочил официант – «Еще выпьете, сэр?» – но Марти проигнорировал вопрос и вышел из комнаты с рулеткой в коридор. Его охватило противоречивое чувство: он почти боялся убедиться, что видел этого человека, и в то же время испытывал странное возбуждение оттого, что он находился здесь. Конечно, это не было совпадением. Возможно, с ним Той. Возможно, тайна раскроется здесь и сейчас. Он заметил Мамуляна, входящего в комнату для игры в баккара. Там шел особенно ожесточенный поединок, зрители стекались посмотреть на его заключительные стадии. Зал был полон; игроки за другими столами бросили свои игры, чтобы насладиться сражением. Даже официанты задержались на периферии, пытаясь хоть что-то разглядеть.
Мамулян пробирался сквозь толпу, чтобы лучше видеть; его тонкая серая фигура раздвигала собравшихся. Найдя удобную позицию, он встал, и свет, озаряющий сукно, упал на его бледное лицо. Изувеченная рука лежала в кармане пиджака, вне поля зрения; широкий лоб лишен малейшего выражения. Марти наблюдал за ним минут пять. Ни разу взгляд Европейца не оторвался от игры, которая шла перед ним. Он был похож на кусок фарфора: застекленный фасад, на котором небрежный ремесленник нацарапал несколько строк. Глаза, вдавленные в глину, казалось, не способны ни на что, кроме безжалостного взгляда. И все же в этом человеке была сила. Странно видеть, как люди держатся от него подальше, сбиваясь в кучки, а не прижимаясь к нему слишком близко у стола.
На другом конце зала Марти заметил официанта с тонкими усиками. Он протиснулся между зрителями туда, где стоял молодой человек.
– Есть вопрос, – прошептал он.
– Да, сэр?
– Этот человек. В сером костюме.
Официант посмотрел на столик, потом снова на Марти:
– Мистер Мамулян.
– Да. Что вы о нем знаете?
Официант бросил на Марти укоризненный взгляд.
– Прошу прощения, сэр. Мы не вправе обсуждать членов клуба.
Он повернулся на каблуках и вышел в коридор. Марти последовал за ним. Там было пусто. Внизу девушка за конторкой – не та, с которой он разговаривал, – хихикала вместе с гардеробщицей.
– Подождите минутку.
Когда официант оглянулся, Марти уже доставал бумажник, все еще достаточно набитый, чтобы предъявить приличную взятку. Мужчина уставился на банкноты с нескрываемой жадностью.
– Я просто хочу задать вам несколько вопросов. Мне не нужен номер его банковского счета.
– Я все равно ничего не знаю. – Официант ухмыльнулся. – Вы из полиции?
– Меня интересует только мистер Мамулян, – сказал Марти, протягивая пятьдесят фунтов десятками. – Кое-какие простейшие сведения.
Официант выхватил деньги и сунул их в карман со скоростью опытного взяточника.
– Спрашивайте, – сказал он.
– Он здесь завсегдатай?
– Бывает пару раз в месяц.
– Чтобы поиграть?
Официант нахмурился.
– Теперь, когда вы упомянули об этом, я не думаю, что когда-либо видел, как он на самом деле играет.
– Значит, просто смотрит?
– Ну, я не уверен. Но думаю, что, если бы он играл, я бы это уже видел. Странно. Тем не менее у нас есть несколько членов, которые ведут себя так же.
– А у него есть друзья? Люди, с которыми он приезжает и уезжает?
– Насколько я помню, нет. Он был очень дружен с одной гречанкой, которая часто здесь бывала. Всегда выигрывала целое состояние. Никогда не проигрывала.
Это был эквивалент байки бывалого рыбака, история про игрока с такой безупречной системой, что она никогда не давала сбоя. Марти слышал подобное сотни раз, всегда про какого-нибудь «друга моего друга», мифического персонажа, с которым не встретиться лицом к лицу. И все же, когда он думал о лице Мамуляна, таком расчетливом в своем высшем безразличии, он почти мог представить себе вымысел реальным.
– Почему он вас так интересует? – спросил официант.
– Я испытываю к нему странное чувство.
– Не только вы один.
– В каком смысле?
– Понимаете, он никогда ничего мне не говорил и не делал, – объяснил официант. – Всегда дает хорошие чаевые, хотя, видит Бог, пьет только дистиллированную воду. Но у нас тут бывал один парень, пару лет назад, американец, из Бостона. Он увидел Мамуляна и, позвольте вам сказать, струхнул. Кажется, он играл с парнем, который был его точной копией, этак в 1920-х годах. Это вызвало настоящий ажиотаж. Я имею в виду, он не похож на человека, у которого есть отец, не так ли?
Официант угодил прямо в яблочко. Невозможно представить себе Мамуляна ребенком или прыщавым подростком. Переживал ли он влюбленность, смерть домашних животных, родителей? Это казалось невероятным до нелепости.
– Это все, что я знаю, правда.
– Спасибо, – сказал Марти.
Этого было достаточно.
Официант ушел, оставив Марти с охапкой вариантов. Апокрифические сказки, скорее всего: гречанка с системой, паникующий американец. Такой человек, как Мамулян, обречен стать поводом для слухов: его облик аристократа былых времен провоцировал на выдумки. Он был словно луковица, у которой под каждым слоем шелухи скрывался еще один, а не сердцевина.
Ощущая усталость и головокружение от избытка выпивки и недостатка сна, Марти решил, что пора заканчивать. На сотню или около того, что осталось в бумажнике, он подкупит таксиста, чтобы тот отвез его обратно в поместье, а машину заберет в другой день. Он слишком пьян, чтобы сесть за руль.
Марти в последний раз заглянул в комнату для баккара. Игра еще продолжалась; Мамулян не сдвинулся с места.
Марти спустился в уборную. Здесь было на несколько градусов холоднее, чем внутри клуба, а лепнина в стиле рококо казалась забавной перед лицом ее скромной функции. Он взглянул на свое усталое отражение в зеркале и пошел облегчиться к писсуару.
В одной из кабинок кто-то начал тихо всхлипывать, словно пытаясь заглушить этот звук. Несмотря на боль в мочевом пузыре, Марти обнаружил, что не может помочиться. Безымянное горе слишком мучило его. Звук доносился из-за запертой двери кабинки. Вероятно, какой-нибудь оптимист, проигравшийся до нитки при броске костей и теперь размышляющий о последствиях. Марти оставил его одного. Он ничего не мог ни сказать, ни сделать; он знал это по горькому опыту.
В фойе девушка за стойкой окликнула его.
– Мистер Штраус? – Это была английская роза. Она не выказывала никаких признаков увядания, несмотря на поздний час. – Вы нашли мистера Тоя?
– Нет, не нашел.
– О, это странно. Он был здесь.
– Вы уверены?
– Да. Он пришел с мистером Мамуляном. Я сказала ему, что вы здесь и что вы о нем спрашивали.
– И что же он сказал?
– Ничего, – ответила девушка. – Ни слова. – Она понизила голос. – Он здоров? Я имею в виду, он выглядел действительно ужасно, если вы не возражаете, что я так говорю. Ужасный цвет.
Марти посмотрел вверх по лестнице, окинул взглядом лестничную площадку.
– Он все еще здесь?
– Ну, я не провела весь вечер за стойкой, но и не видела, чтобы он уходил.
Марти взбежал по лестнице, прыгая через ступеньки. Ему так хотелось увидеть Тоя. Задать вопросы, обменяться секретами. Он рыскал по комнатам в поисках этого лица со следами прожитых лет. Но хотя Мамулян все еще находился там, потягивая воду, Тоя с ним не было. Ни в одном из баров – тоже. Он явно пришел и ушел. Разочарованный, Марти спустился вниз, поблагодарил девушку за помощь, дал ей хорошие чаевые и ушел.
Только когда он отошел на приличное расстояние от «Академии», шагая посередине дороги, чтобы перехватить первое попавшееся такси, вспомнил рыдания в уборной. Он замедлил шаг и остановился на улице; в голове эхом отдавался стук сердца. Ему просто мерещится, или хриплый голос показался знакомым, когда пережевывал свое горе? Неужели это был Той, сидящий в сомнительном уединении туалетной кабинки и плачущий, как потерявшийся ребенок?
Марти сонно оглянулся в ту сторону, откуда пришел. Если он подозревает, что Той еще в клубе, не вернуться ли ему и не выяснить это? Но в голове возникали неприятные связи. Женщина, ответившая на звонок в Пимлико, чей голос был слишком ужасен, чтобы слушать; вопрос девушки за стойкой: «Он здоров?»; глубокое отчаяние, которое доносилось из-за запертой двери. Нет, он не мог вернуться. Ничто, даже обещание безупречной системы, позволяющей одержать победу за каждым столом в клубе, не заставит его это сделать. В конце концов, существует такая вещь, как разумное сомнение, и при случае оно может стать целительным зельем, не имеющим себе равных.

VIII. Поднимая тарарам 

45

Вдень Тайной вечери, как он привык называть это событие, Марти брился три раза: один раз утром и два раза днем. Приглашение уже не казалось таким лестным, как поначалу. Теперь всем, на что он уповал, была удобная отговорка – способ, с помощью которого он мог бы вежливо избежать того, что, как он был уверен, станет мучительным вечером. Ему нет места в окружении Уайтхеда. Их ценности не были его ценностями; в их мире он – не более чем функционер. В нем нет ничего, что могло бы дать им больше, чем минутное развлечение.
Только вновь надев парадный пиджак, Марти осмелел. В этом мире видимостей почему бы ему не примерить на себя иллюзию, как и любому другому человеку? В конце концов, в «Академии» все получилось. Хитрость в том, чтобы как следует позаботиться о внешности – правильный дресс-код, правильное направление, в котором нужно пройти порт. Он начал рассматривать предстоящий вечер, как испытание своего ума, и дух соперничества проснулся в нем в ответ на вызов. Он сыграет с ними в их собственную игру, среди звона бокалов и болтовни об опере и больших финансах.
Трижды побрившись, переодевшись и брызнув на себя одеколоном, Марти спустился на кухню. Как ни странно, Перл в доме не было: этой ночью о гурманах заботился Лютер. Он открывал бутылки с вином: комната благоухала от смеси букетов. Хотя Марти считал, что народу собралось немного, на столе стояли десятки бутылок, этикетки на многих испачканы до неразборчивости. Все выглядело так, словно из погреба вынимали лучшие образцы.
Лютер оглядел Марти с головы до ног.
– У кого ты украл костюм?
Марти взял одну из открытых бутылок и понюхал ее, не обращая внимания на замечание. Сегодня он не собирался поддаваться на провокации: он все просчитал и никому не позволит это испортить.
– Я спросил: у кого ты…
– Я услышал тебя в первый раз. Я его купил.
– Да ладно?
Марти тяжело поставил бутылку на стол. Стаканы на столе звякнули друг о друга.
– Почему бы тебе не заткнуться?
Лютер пожал плечами.
– Старик тебе его дал?
– Я же сказал тебе. Захлопни пасть.
– Сдается мне, ты глубоко увяз, приятель. Знаешь, что ты – почетный гость на этой пирушке?
– Я собираюсь встретиться с друзьями старика, вот и все.
– Ты имеешь в виду Двоскина и этих придурков? Вот подфартило, да?
– А ты у нас сегодня кто, виночерпий?
Лютер поморщился, вытаскивая пробку из очередной бутылки.
– У них на особых вечеринках не бывает официантов. Уж слишком личное дело.
– В каком смысле?
– Откуда мне знать? – сказал Лютер, пожимая плечами. – Я ведь обезьяна, верно?

Между восемью и половиной девятого машины начали подъезжать к Приюту. Марти ждал в своей комнате, когда его позовут присоединиться к остальным гостям. Он услышал голос Куртсингера и голоса женщин; доносился смех, временами пронзительный. Интересно, подумал он, это жены, которых они привезли с собой, или дочери.
Зазвонил телефон.
– Марти. – Это был Уайтхед.
– Сэр?
– Почему бы тебе не подняться и не присоединиться к нам? Мы ждем тебя.
– Да, точно.
– Мы в белой комнате.
Еще один сюрприз. Эта голая комната с уродливым алтарем казалась неподходящим местом для званого ужина.
На улице вечерело, и прежде, чем подняться в комнату, Марти включил свет на лужайке. Прожекторы пылали; их свет проникал в дом словно эхо. Его прежний трепет полностью сменился смесью непокорности и фатализма. Главное – не плюнуть в суп, а с остальным он как-нибудь разберется.
– Заходи, Марти.
Атмосфера в белой комнате уже была удушающе густой от сигарного и сигаретного дыма. Никто не пытался украсить это место. Единственным украшением являлся триптих: распятие было таким же ужасным, каким его помнил Марти. Когда он вошел, Уайтхед встал и приветственно протянул ему руку с почти ослепительной улыбкой на лице.
– Закрой дверь, пожалуйста. Проходи и садись.
За столом было всего одно свободное место. Марти подошел к нему.
– Ты, конечно, знаешь Феликса.
Адвокат Оттавей, Стриптизерша-с-веерами, кивнул. Голая лампочка отбрасывала свет на его макушку и обнажала линию парика.
– Лоуренса тоже.
Двоскин, тощий тролль, как раз потягивал вино. Он пробормотал приветствие.
– И Джеймса.
– Привет, – сказал Куртсингер. – Как приятно снова тебя видеть.
Сигара, которую он держал в руке, была самой большой, какую Марти когда-либо видел.
Разобравшись со знакомыми лицами, Уайтхед представил трех женщин, сидевших между мужчинами.
– Наши сегодняшние гости, – сказал он.
– Привет.
– Это мой бывший телохранитель Мартин Штраус.
– Мартин. – Ориана, женщина лет тридцати пяти, кривовато улыбнулась ему. – Приятно познакомиться.
Уайтхед не назвал ее фамилию, и Марти подумал: интересно, это жена одного из мужчин или просто подруга? Она была намного моложе Оттавея и Куртсингера, между которыми сидела. Возможно, любовница. Эта мысль мучила его.
– Это Стефани.
Стефани, которая была старше первой женщины на добрых десять лет, наградила Марти взглядом, который, казалось, раздел его с головы до ног. Взгляд был до ужаса откровенным, и ему стало интересно, заметил ли его кто-нибудь еще за столом.
– Мы так много о вас слышали, – сказала она, ласково положив ладонь на руку Двоскина. – Верно?
Двоскин ухмыльнулся. Отвращение Марти к этому человеку было таким же глубоким, как всегда. Трудно представить, как и почему кто-нибудь захотел бы прикоснуться к нему.
– …И, наконец, Эмили.
Марти повернулся, чтобы поприветствовать третье новое лицо за столом. В этот момент Эмили опрокинула бокал с красным вином.
– О господи! – воскликнула она.
– Не имеет значения, – усмехнулся Куртсингер. Теперь Марти заметил, что он уже пьян: его улыбка была слишком щедрой для трезвости. – Это не имеет никакого значения, милая. Честное слово.
Эмили посмотрела на Марти. Она тоже уже слишком много выпила, судя по ее раскрасневшемуся лицу. Она была самой молодой из трех женщин и почти очаровательно хорошенькой.
– Садись, садись, – сказал Уайтхед. – Не обращай внимания на вино, ради бога. – Марти занял свое место рядом с Куртсингером. Вино, которое Эмили пролила, капало с края стола, и никто не пытался вытереть лужу.
– Мы только что говорили… – вмешался Двоскин, – как жаль, что Билли нет с нами.
Марти бросил быстрый взгляд на старика, чтобы убедиться, что упоминание о Тое – звуки рыданий всплыли в памяти, стоило подумать о нем, – не вызвало никакого отклика. Но его не было. Он тоже, как теперь понял Марти, сильно пьян. Бутылки, которые открывал Лютер, – клареты, бургундское – стояли на столе будто лес; атмосфера напоминала скорее пикник, чем званый ужин. Не было формальности, которую он ожидал: никакого тщательного порядка блюд и столовых приборов, выстроившихся, словно солдаты на плацу. То, что там было – банки с икрой с воткнутыми ложками, сыры, тонкие галеты, – выглядело жалкой закуской к вину. Хотя Марти мало что знал о вине, его подозрения насчет того, что старик опустошил свой погреб, подтвердились болтовней за столом. Они собрались вместе сегодня вечером, чтобы выпить до дна коллекцию Приюта из лучших, самых знаменитых вин.
– Пей! – сказал Куртсингер. – Это лучшее из того, что тебе доводилось глотать, уж поверь мне. – Он поискал среди скопища бутылок конкретную. – А где «Шато Латур»? Мы ведь его еще не прикончили, верно? Стефани, дорогая, ты его прячешь?
Стефани оторвала взгляд от своих чашек. Марти сомневался, что она вообще понимает, о чем говорит Куртсингер. Эти женщины не были женами, он уверен. Сомневался, что они были и любовницами.
– Вот! – Куртсингер небрежно наполнил бокал для Марти. – Посмотрим, что ты об этом скажешь.
Марти никогда особенно не любил вино. Это был напиток, который следовало пить маленькими глотками, смакуя, а у него не хватало терпения. Но витающий над бокалом аромат говорил о качестве даже его необразованному носу. Вино было таким насыщенным, что у него потекли слюнки, прежде чем он успел проглотить глоток, и вкус не разочаровал: он был превосходным.
– Хорошо, а?
– Вкусно.
– Вкусно, – проревел Куртсингер в притворном негодовании, обращаясь к столу. – Мальчик говорит, что это вкусно .
– Лучше передайте бутылку обратно, пока он не выпил все до дна, – заметил Оттавей.
– Все надо прикончить, – сказал Уайтхед, – сегодня вечером.
– Всё? – спросила Эмили, бросив взгляд на две дюжины других бутылок, стоявших у стены: ликеры и коньяки среди вин.
– Да, все. Одним махом разобраться со всем лучшим.
Что происходит? Они походили на отступающую армию, которая скорее сровняет с землей какое-то место, чем оставит его тем, кто последует за ней.
– Что ты будешь пить на следующей неделе? – спросила Ориана, и полная ложка икры повисла над ее декольте.
– На следующей неделе? – спросил Уайтхед. – Никаких вечеринок на следующей неделе. Я ухожу в монастырь. – Он посмотрел на Марти. – Марти знает, какой я беспокойный человек.
– Беспокойный? – сказал Двоскин.
– Переживаю за свою бессмертную душу, – сказал Уайтхед, не сводя глаз с Марти. Это вызвало хохот Оттавея, который быстро терял контроль над собой.
Двоскин наклонился и снова наполнил бокал Марти.
– Пей, – сказал он. – У нас еще много всего впереди.
За столом никто не смаковал вино: бокалы наполняли, жадно опустошали и снова наполняли, будто содержимое было водой. В их аппетите сквозило отчаяние. Но ему следовало знать, что Уайтхед ничего не делает наполовину. Не желая отставать, Марти в два глотка осушил второй бокал и тут же наполнил его до краев.
– Нравится? – спросил Двоскин.
– Билли бы этого не одобрил, – сказал Оттавей.
– Что – мистера Штрауса? – спросила Ориана. Икра все еще не нашла ее рта.
– Не Мартина. Такого неразборчивого потребления…
Он с трудом выговорил два последних слова. Было нечто приятное в том, чтобы видеть, как адвокат заикается; он больше не был изящным, как стриптизерша-с-веерами.
– В жопу Тоя, – сказал Двоскин. Марти хотел что-то сказать в защиту Билла, но выпивка замедлила его реакцию. Не успел он заговорить, как Уайтхед поднял свой бокал.
– Тост, – объявил он.
Двоскин с трудом поднялся на ноги, опрокинув пустую бутылку, которая, в свою очередь, свалила еще три. Вино булькнуло из одной, струйками расчертило стол и выплеснулось на пол.
– За Билли! Где бы он ни был, – провозгласил Уайтхед.
Бокалы поднялись и звякнули друг о друга, даже Двоскин с этим справился. Раздался хор голосов:
– За Билли!
…И бокалы были шумно осушены. Бокал Марти наполнил Оттавей.
– Пей, парень, пей!
Алкоголь на пустой желудок вызвал возмущение во внутренностях Марти. Он чувствовал себя оторванным от происходящего в комнате: от женщин, Стриптизерши-с-веерами, распятия на стене. Его первоначальный шок, когда он увидел этих людей в таком виде, с вином на манишках и подбородках, изрыгающих непристойности, давно прошел. Их поведение не имело значения. А вот изысканные вина, которые он в большом объеме вливал себе в глотку, – имели. Он бросил злобный взгляд на Христа и пробормотал себе под нос:
– Пошел ты.
Куртсингер уловил его замечание.
– В точности мои слова, – прошептал он в ответ.
– А где Билли? – тем временем спросила Эмили. – Я думала, он будет тут.
Она адресовала этот вопрос сидящим за столом, но никто не горел желанием отвечать.
– Он ушел, – в конце концов сказал Уайтхед.
– Такой хороший человек, – сказала девушка. Она ткнула Двоскина в ребра. – Тебе не показалось, что он хороший человек?
Двоскина раздражали эти помехи. Он принялся возиться с застежкой-молнией на спине платья Стефани. Она не возражала против публичного выступления. Вино из бокала, который он держал в другой руке, лилось ему на колени. Он либо не замечал этого, либо ему было все равно.
Уайтхед поймал взгляд Марти.
– Мы тебя развлекаем, верно? – спросил он.
Марти стер с лица зарождающуюся улыбку.
– Разве ты не одобряешь? – спросил Оттавей у Марти.
– Не мне решать.
– У меня всегда было впечатление, что преступные классы в глубине души довольно пуританские. Это правда?
Марти оторвал взгляд от одутловатого от выпивки лица Стриптизерши-с-веерами и покачал головой. Насмешка не стоила презрения, как и насмешник.
– На твоем месте, Марти, – сказал Уайтхед с другого конца стола, – я бы сломал ему шею.
Марти пожал плечами.
– Зачем утруждаться? – сказал он.
– Сдается мне, вы не так уж опасны, – продолжал Оттавей.
– А кто сказал, что я опасен?
Ухмылка адвоката стала еще шире.
– Это самое. Мы ожидали номера со зверем, знаешь ли. – Оттавей отодвинул бутылку, чтобы получше рассмотреть Марти. – Нам обещали… – Разговор за столом замер, но Оттавей, казалось, ничего не заметил. – А пока все идет совсем не так, как было в рекламе, верно? – сказал он. – Я имею в виду, спроси любого из этих, богом забытых джентльменов. – Стол превратился в натюрморт; Оттавей обвел рукой присутствующих, чтобы включить их в свою тираду: – Мы знаем, не так ли? Мы знаем, как разочаровывает жизнь.
– Заткнись, – рявкнул Куртсингер. Он ошеломленно уставился на Оттавея. – Мы не желаем это слышать.
– Другого шанса может не представиться, мой дорогой Джеймс, – презрительно ответил Оттавей. – Тебе
не кажется, что все должны признать правду? Мы в экстремальной ситуации! О да, друзья мои. Мы все должны встать на колени и исповедаться!
– Да, да, – сказала Стефани. Она пыталась встать, но у ее ног на этот счет было иное мнение. Платье, расстегнутое сзади, грозило соскользнуть. – Давайте все исповедуемся.
Двоскин усадил ее обратно в кресло.
– Мы тут застряли на всю ночь, – сказал он. Эмили хихикнула.
Оттавей, ничуть не смутившись, продолжал говорить.
– Мне кажется, – сказал он, – что он, вероятно, единственный невинный среди нас. – Оттавей указал на Марти: – Я имею в виду, посмотрите на него. Он даже не понимает, о чем я говорю.
Эти замечания начинали раздражать Марти. Но в угрозах адвокату было бы мало удовлетворения. В его теперешнем состоянии Оттавей рухнул бы от одного удара. Его затуманенные глаза были близки к бессознательному состоянию.
– Ты разочаровываешь меня, – пробормотал Оттавей с искренним сожалением в голосе, – я думал, все завершится лучше, чем вот так…
Двоскин встал.
– У меня есть тост, – объявил он. – Я хочу поднять тост за женщин.
– Вот это идея, – сказал Куртсингер. – Но понадобится подъемник. – Ориана подумала, что это самое смешное замечание, которое она слышала за весь вечер.
– За женщин! – воскликнул Двоскин, поднимая бокал. Но его никто не слушал. Эмили, которая до сих пор была похожа на ягненка, вдруг решила раздеться. Она отодвинула стул и теперь расстегивала блузку. Под
платьем на ней ничего не было; соски казались нарумяненными, словно готовясь к открытию. Куртсингер зааплодировал; Оттавей и Уайтхед присоединились к нему с хором ободряющих замечаний.
– А ты как думаешь? – спросил Куртсингер у Марти. – Она в твоем вкусе, да? И у нее все естественное, да, лапочка?
– Хочешь пощупать? – предложила Эмили. Она сбросила блузку и теперь была обнажена до пояса. – Давай, – сказала она, беря руку Марти и прижимая ее к своей груди, двигая ею так и этак.
– О да, – сказал Куртсингер, хитро глядя на Марти. – Ему нравится. Я точно знаю, что ему нравится.
– Конечно, нравится, – услышал Марти голос Уайтхеда. Его взгляд, не слишком сосредоточенный, скользнул в сторону старика. Уайтхед встретился с ним взглядом: в его полуприкрытых глазах не было ни веселья, ни возбуждения. – Продолжай, – сказал он. – Она вся твоя. Вот для чего она здесь.
Марти услышал эти слова, но не смог понять их смысла. Он отдернул руку от тела девушки словно ошпаренный.
– Иди к черту, – сказал он.
Куртсингер встал.
– Не порти нам настроение, – упрекнул он Марти. – Мы только хотим посмотреть, из чего ты сделан.
Сидевшая за столом Ориана снова начала смеяться, но Марти не был уверен, над чем именно. Двоскин стучал ладонью по столу. Бутылки подпрыгивали в такт.
– Вперед, – сказал Уайтхед Марти. Все смотрели на него. Он повернулся к Эмили. Она стояла в ярде от него и возилась с застежкой юбки. В ее эксгибиционизме было что-то бесспорно эротическое. Брюки Марти
сделались тесными, голова тоже. Куртсингер положил руки на плечи Марти и попытался стянуть с него пиджак. От ритма, который Двоскин – а теперь и Оттавей – отбивали по столу, голова Марти закружилась, словно в танце.
Эмили справилась с застежкой, и юбка упала к ее ногам. Без всяких подсказок она стянула трусики и теперь стояла перед собравшейся компанией, одетая только в жемчуга и туфли на высоком каблуке. Обнаженная, она выглядела достаточно молодо, чтобы оказаться малолеткой: четырнадцать, самое большее пятнадцать. Кожа у нее была кремовая. Чья-то рука – Ориана, подумал он, – массировала эрекцию Марти. Он полуобернулся: это была вовсе не она, а Куртсингер. Он оттолкнул руку. Эмили подошла к нему и начала расстегивать рубашку снизу вверх. Он попытался встать, чтобы что-то сказать Уайтхеду. Слов еще не было, но ему очень хотелось их найти и сказать старику, какой он плут. И не просто плут: он – подонок, грязный подонок. Вот почему его пригласили сюда, напоили вином и грязными разговорами. Старик хотел видеть его голым и в охоте.
Марти снова оттолкнул руку Куртсингера: прикосновение было ужасно умелым. Он посмотрел через стол на Уайтхеда, который наливал себе еще один бокал вина. Взгляд Двоскина был прикован к наготе Эмили, Оттавея – к Марти. Оба перестали хлопать ладонями по столу. Взгляд адвоката говорил сам за себя: он был болезненно-бледен, на его лице выступил пот предвкушения.
– Давай, – сказал он, прерывисто дыша, – давай, возьми ее. Дайте нам шоу на память. Или у тебя нет ничего, что стоило бы показать?
Марти понял смысл слишком поздно, чтобы ответить; голый ребенок прижимался к нему, и кто-то (Куртсингер) пытался расстегнуть его брюки. Он сделал последний неуклюжий выпад, пытаясь сохранить равновесие.
– Прекратите, – пробормотал он, глядя на старика.
– В чем проблема? – беспечно спросил Уайтхед.
– Шутка окончена, – сказал Марти. Рука в штанах потянулась к его эрекции. – Отвали от меня на хрен! – Он оттолкнул Куртсингера с большей силой, чем планировал. Здоровяк споткнулся и упал на стену. – Да что с вами такое, люди? – Эмили отступила от него на шаг, чтобы не быть задетой взмахом руки. Вино бурлило у него в животе и горле. Брюки торчали спереди. Он знал, что выглядит нелепо. Ориана все еще смеялась: только она, Двоскин и Стефани. Оттавей молча смотрел на него.
– Никогда раньше не видели гребаный стояк? – прорычал он всем.
– Где твое чувство юмора? – спросил Оттавей. – Мы просто хотим представление. В чем беда?
Марти ткнул пальцем в сторону Уайтхеда.
– Я доверял тебе, – сказал он. Это были все слова, какие он смог найти, чтобы выразить свою боль.
– Тогда это ошибка, не так ли? – заметил Двоскин. Тон был такой, словно он разговаривал с идиотом.
– Заткнись на хрен!
Борясь с желанием разбить кому-нибудь лицо – любому из них, – Марти натянул пиджак и одним взмахом руки смахнул со стола дюжину бутылок, большинство из которых были полны. Эмили закричала, когда они разлетелись вокруг ее ног, но Марти не стал ждать, чтобы увидеть, какой ущерб нанес. Он попятился от стола и заковылял к двери. Ключ был в замке, он открыл его и вышел в коридор. За его спиной Эмили начала рыдать, как ребенок, только что проснувшийся от кошмара; он слышал ее всю дорогу, пока шел по темному коридору и молил Бога, чтобы дрожащие конечности не подвели. Ему хотелось вырваться наружу – на воздух, в ночь. Пошатываясь, Марти спустился по черной лестнице, держась рукой за стену, чтобы не упасть; ступеньки уходили у него из-под ног. Он добрался до кухни, упав всего один раз, и открыл заднюю дверь. Ночь ждала его. Никто его не видел, никто не знал. Он вдохнул холодный черный воздух, и тот обжег ему ноздри и легкие. Он брел по лужайке почти вслепую, не зная, в каком направлении идти, пока не вспомнил о лесе. Воспользовавшись моментом, чтобы сориентироваться, побежал туда, умоляя об укрытии.

46

Он бежал, продираясь через подлесок, пока не оказался так глубоко в лесу, что не мог видеть ни дом, ни его огни. Только тогда остановился; все его тело билось как одно огромное сердце. Голова болталась на шее, в горле булькала желчь.
– Господи. Господи. Господи.
На мгновение его кружащаяся голова потеряла контроль: в ушах раздался визг, глаза затуманились. Он ни в чем не был уверен, даже в своем физическом существовании. Паника поползла вверх изнутри, по пути разрывая ткани кишечника и желудка.
– Вали отсюда, – сказал он ей. Только однажды он был так близок к тому, чтобы потерять рассудок – запрокинуть голову и закричать, – и это была первая ночь в Уондсворте, первая из многих ночей, проведенных взаперти в камере двенадцать на восемь. Он сидел на краю матраса и чувствовал то же, что и сейчас. Слепой зверь поднимается, выжимая адреналин из селезенки. Тогда он справился с ужасом и мог сделать это снова. Он грубо засунул пальцы так глубоко в горло, как только мог дотянуться, и был вознагражден приступом тошноты. Рефлекс сработал, он позволил своему телу сделать остальное, извергнув наружу поток непереваренного вина. Это был грязный, но очищающий опыт, и он не предпринимал никаких усилий, чтобы контролировать спазмы, пока не осталось ничего, чтобы вырвать.
Пока мышцы живота ныли от спазмов, он вырвал с корнем несколько папоротников, вытер рот и подбородок, затем вымыл руки во влажной земле и встал. Грубое обращение сделало свое дело: его состояние заметно улучшилось.
Он повернулся спиной к тому, что изверг из желудка, и побрел дальше от дома. Хотя над головой была тяжелая крыша из листьев и ветвей, немного звездного света просачивалось сквозь нее – достаточно, чтобы придать хрупкую прочность стволам и кустарникам. Прогулка по лесу призраков очаровала его. Он позволил нежному зрелищу из света и теней листвы исцелить свое раненое тщеславие. Осознал, какими претенциозными оказались все его мечты о том, чтобы найти постоянное и надежное место в мире Уайтхеда. Он был и всегда будет меченым.
Он тихонько добрался до мест, где деревья становились толще, а подлесок, изголодавшийся по свету, редел. Перед ним сновали мелкие животные, в траве жужжали ночные насекомые. Он остановился, чтобы лучше слышать ноктюрн. И поймал движение краем глаза. Он посмотрел туда, пытаясь сфокусировать взгляд в удаляющемся коридоре из стволов. Это не обман зрения. Кто-то серый, как деревья, стоял ярдах в тридцати от него – то неподвижно, то снова двигаясь. Сосредоточившись, Марти зафиксировал фигуру в матрице теней разных оттенков глубины.
Несомненно, это был призрак. Такой тихий, такой непринужденный. Он следил за ним, как олень за охотником, не уверенный, что его заметили, но не желающий выходить из укрытия. От страха по коже головы пробежала судорога. Марти боялся не клинков; он давным-давно столкнулся с этими ужасами и справился с ними. Это был колючий, жаркий страх из детства, сущностный страх. И, как ни парадоксально, это сделало его целым. Неважно, четыре ему года или тридцать четыре, в душе он – тот же человек.
Он мечтал о таких лесах, о такой всеохватывающей ночи. Он благоговейно коснулся своего ужаса, застыв на месте, в то время как серая фигура, слишком занятая своими делами, чтобы заметить его, смотрела на землю между деревьями.
Они стояли в таком положении, призрак и Марти, казалось, несколько минут. Несомненно, прошло довольно много времени, прежде чем он услышал шум, который не был ни совой, ни грызуном, просачивающимся между деревьями. Звук был здесь все это время, Марти просто не смог его верно истолковать: кто-то копал. Стук крошечных камешков, падение земли. Ребенок в нем говорил – это плохо, оставь, не трогай! Но он был слишком любопытен, чтобы игнорировать происходящее. Он сделал два осторожных шага к призраку. Тот не подавал признаков того, что видит или слышит его. Набравшись храбрости, Марти сделал еще несколько шагов, стараясь держаться ближе к дереву, чтобы, если призрак посмотрит в его сторону, быстро найти укрытие. Так он продвинулся на десять ярдов к своей цели. Достаточно близко, чтобы разглядеть гостя в деталях, которых хватало для узнавания.
Это был Мамулян.
Европеец все еще смотрел на землю у своих ног. Марти скользнул в укрытие за стволом дерева и распластался там, спиной к месту происшествия. Очевидно, у ног Мамуляна кто-то копал; вероятно, поблизости у него были и другие компаньоны. Единственное спасение – притаиться и молить Бога, чтобы никто не шпионил за ним, как он шпионил за Европейцем.
Наконец раскопки прекратились, и так же, словно по невысказанному сигналу, замолк ноктюрн. Это было странно. Все живое, насекомые и животные, казалось, в ужасе затаили дыхание.
Марти соскользнул вниз по стволу и пополз, напрягая слух, чтобы уловить малейший намек на то, что происходит. Он рискнул взглянуть. Мамулян двинулся в том направлении, в котором, как предположил Марти, находился дом. Подлесок заслонял ему обзор: он не видел ни копателя, ни других учеников, сопровождавших Европейца. Однако слышал, как они шли, шорох их волочащихся шагов. Пусть идут, подумал он. Он больше не защищал Уайтхеда – сделка аннулирована.
Марти сел, прижав колени к груди, и подождал, пока Мамулян не скрылся за деревьями. Потом сосчитал до двадцати и встал. Булавки и иголки начали терзать его нижние конечности; пришлось их растереть, чтобы кровообращение восстановилось. Только тогда он направился к тому месту, где задержался Мамулян.
Подойдя ближе, узнал поляну, хотя раньше приходил к ней со стороны дома. Его поздняя вечерняя прогулка описала полукруг. Теперь он стоял на том самом месте, где похоронил собак.
Могила была открыта и пуста; черные пластиковые саваны разорваны, их содержимое бесцеремонно извлечено. Марти уставился в дыру, не совсем понимая шутку. Какая польза от мертвых собак?
В могиле что-то шевельнулось и завозилось под пластиковыми простынями. Он отступил от края; его горло было слишком истерзано для подобного. Вероятно, гнездо личинок или червь размером с его руку, разжиревший на собачьем мясе; кто знает, что скрывается в земле?
Повернувшись спиной к дыре, он направился к дому по следу, оставленному Мамуляном, пока деревья не поредели и звездный свет не стал ярче. Там, на границе леса и лужайки, он оставался до тех пор, пока вокруг него не восстановились звуки ночи.

47

Стефани извинилась и вышла из-за стола в ванную, оставив истерику позади. Когда она закрывала дверь, один из мужчин – Оттавей, как ей показалось, – предложил ей вернуться и помочиться в бутылку. Она не удостоила это замечание ответом. Как бы хорошо ни платили, она не собиралась ввязываться в такого рода деятельность; это было нечисто.
Коридор погружен в полумрак; блеск ваз, роскошь ковра под ногами – все говорило о богатстве, и во время предыдущих визитов она наслаждалась экстравагантностью этого места. Но сегодня они были такими тошнотворными – Оттавей, Двоскин, сам старик, – в их выпивке и недомолвках чувствовалось такое отчаяние, что это уничтожило удовольствие от визита сюда. В другие вечера они все приятно напивались, а потом устраивали обычные представления, иногда переходящие в нечто более серьезное с одним или двумя из них. Так же часто они довольствовались тем, что наблюдали. И в конце ночи – щедрая плата. Но сегодня все было по-другому. В происходящем чувствовалась жестокость, которую она не любила. С деньгами или без них, она больше сюда не придет. В любом случае ей пора в отставку; пусть работают младшие девочки, которые, по крайней мере, выглядят менее измученными, чем она.
Она наклонилась ближе к зеркалу в ванной и попыталась снова наложить подводку, но ее рука дрожала от выпитого, и кисточка соскользнула. Она выругалась и полезла в сумочку за салфеткой, чтобы стереть ошибку. В этот момент в коридоре послышалась возня. Двоскин, догадалась она. Она не хотела, чтобы горгулья снова прикасалась к ней, по крайней мере, до тех пор, пока она не напьется до бесчувственности. Она на цыпочках подошла к двери и заперла ее. Звуки снаружи прекратились. Стефани вернулась к раковине и открыла кран – холодную воду, чтобы плеснуть на усталое лицо.

* * *

Двоскин вышел вслед за Стефани. Он намеревался предложить, чтобы она исполнила на нем что-нибудь возмутительное, непристойное в эту ночь-из-ночей.
– Куда это ты собрался? – спросил кто-то, когда он шел по коридору, или ему просто почудились эти слова? Он принял несколько таблеток перед вечеринкой – это всегда расслабляло его, но случалось, от них в голове звучали голоса, в основном мамин. Задал кто-нибудь этот вопрос или нет, он предпочел не отвечать; просто побрел по коридору, зовя Стефани. Эта женщина была необыкновенной – по крайней мере, так решило его пьяное либидо. У нее великолепные ягодицы. Он хотел быть задушенным этими щеками, умереть под ними.
– Стефани, – потребовал он. Она не появилась. – Ну же, – взмолился он, – это всего лишь я.
В коридоре стоял едва уловимый запах канализации.
– Пакость, – объявил он тоном ценителя, сделав глубокий вдох. Запах становился сильнее, будто его источник был где-то рядом и приближался. – Свет, – сказал он себе и взглянул вдоль стены в поисках выключателя.
В нескольких ярдах дальше по коридору что-то начало двигаться в его сторону. Свет был слишком тусклым, чтобы разглядеть его как следует, но это был человек, и он не один. Там были и другие фигуры, по колено высотой, собирающиеся в темноте. Запах становился невыносимым. В голове Двоскина заплясали краски, в воздухе начали мелькать отвратительные образы, сопровождая запах. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что воздушное граффити – не его рук дело. Это исходило от человека, стоявшего перед ним. Тире и точки света вспыхивали и кружились в воздухе.
– Ты кто? – спросил Двоскин.
В ответ граффити вспыхнуло и обернулось полноценным текстом. Не уверенный, что издает хоть какой-то звук, Король троллей начал визжать.

Стефани уронила подводку в раковину, когда до нее донесся крик. Она не узнала голос. Он был достаточно высоким, чтобы принадлежать женщине, но это была не Эмили и не Ориана.
Внезапно дрожь усилилась. Она держалась за край раковины, чтобы не упасть, а шум усиливался: теперь уже вой и топот бегущих ног. Кто-то кричал, отдавая бессвязные приказы. Оттавей, подумала она, но проверять не собиралась. Что бы ни происходило за дверью – погоня, поимка, даже убийство, – ей это не нужно. Она выключила свет в ванной, чтобы его не видели под дверью. Кто-то пробежал мимо, взывая к Господу: это было настоящее отчаяние. По лестнице загрохотали шаги, кто-то упал. Хлопали двери, нарастали крики.
Стефани отошла от двери и присела на край ванны. Там, в темноте, она начала очень тихо петь «Пребудь со мной» – или то немногое, что могла вспомнить.

* * *

Марти тоже слышал крики, хотя и не хотел их слышать. Даже на таком расстоянии они несли груз слепой паники, от которой он покрылся липким потом.
Он опустился на колени в грязь между деревьями и заткнул уши. Земля под ним пахла спелостью, и в его голове бурлили неприятные мысли о том, что он лежит лицом вверх в земле, вероятно мертвый, но ожидающий воскрешения. Как спящий на грани пробуждения ощущает тревоги дня.
Через некоторое время шум стал прерывистым. Скоро, сказал он себе, придется открыть глаза, встать и вернуться в дом, чтобы увидеть, что к чему. Скоро, но не сейчас.

Когда шум в коридоре и на лестнице прекратился, Стефани подкралась к двери ванной, отперла ее и выглянула наружу. Коридор погрузился в полную темноту. Лампы были либо выключены, либо разбиты вдребезги. Но ее глазам, привыкшим к темноте ванной комнаты, хватало слабого света с лестницы. Галерея пуста в обоих направлениях. В воздухе стоял такой запах, словно в скверной мясной лавке в жаркий день.
Она сбросила туфли и начала подниматься по лестнице. Содержимое сумки разбросано по ступенькам, а под ногами было что-то мокрое. Она посмотрела вниз: ковер испачкан вином или кровью. Стефани поспешила вниз по коридору. Было холодно, двери парадного и вестибюля распахнуты настежь. И снова никаких признаков жизни. Машины уехали с подъездной дорожки; комнаты на первом этаже – библиотека, гостиные, кухня – все пусты. Она бросилась наверх, чтобы забрать свои вещи из белой комнаты и уйти.
Возвращаясь по галерее, услышала за спиной мягкие шаги. Она обернулась. Наверху лестницы стояла собака, которая, вероятно, следовала за ней. Она едва могла разглядеть зверя при плохом освещении, но не испугалась.
– Хороший мальчик, – сказала она, радуясь живому присутствию в заброшенном доме.
Он не рычал и не вилял хвостом, просто ковылял к ней. Только тогда она осознала свою ошибку в том, что поприветствовала его. Мясная лавка была здесь, приближалась на четырех конечностях: Стефани попятилась.
– Нет… – сказала она, – я не… о боже… не подходи ко мне.
Оно приближалось, и с каждым шагом, который оно делало по направлению к ней, женщина все отчетливее видела его состояние. Внутренности, которые свисали с нижней стороны. Истлевшую морду, сплошные зубы и гниль. Она направилась к белой комнате, но пес преодолел расстояние между ними в три скачка. Ее руки скользнули по его телу, когда он прыгнул на нее, и к ее отвращению мех и плоть поддались, пальцы содрали кожу с боков существа. Она упала на спину; он двинулся вперед, голова беспокойно покачивалась на тощей шее, челюсти сомкнулись вокруг ее горла и тряхнули ее. Она не могла кричать – пес пожирал ее голос, – но рука вонзилась в холодное тело и нашла позвоночник. Инстинкт заставил ее схватиться за хребет, мышцы разделились на скользкие нити, и зверь отпустил ее, выгнувшись назад, когда ее хватка оторвала один позвонок от другого. Он издал продолжительное шипение, когда она вытащила руку. Другой рукой Стефани схватилась за горло: кровь с глухим звуком падала на ковер: она должна была позвать на помощь или истечь кровью до смерти.
Женщина поползла обратно к лестнице. В нескольких милях от нее кто-то открыл дверь. На нее упал свет. Слишком ошеломленная, чтобы чувствовать боль, она огляделась. В дальнем дверном проеме виднелся силуэт Уайтхеда. Между ними стояла собака. Каким-то образом пес поднялся, вернее, его передняя часть поднялась, и тащился по сверкающему ковру к ней, бо`льшая часть его тела теперь была бесполезна, голова едва отрывалась от пола. Но он все еще двигался, как и будет двигаться, пока воскреситель не даст ему покоя.
Она подняла руку, чтобы показать Уайтхеду, что она здесь. Если он и заметил ее в темноте, то не подал виду.
Она уже добралась до верха лестницы. Сил не осталось. Смерть приближалась быстро. Хватит, твердило ее тело, хватит. Ее воля уступила, и она рухнула вниз, кровь из раненой шеи потекла вниз по лестнице, пока тускнеющие глаза наблюдали.
Одна ступенька, две…
Счет был прекрасным лекарством от бессонницы.
Три ступеньки, четыре…
Кровь продолжила ползучий спуск на пятую ступеньку и дальше, но женщина этого уже не увидела.

Марти очень не хотелось возвращаться в дом, но, что бы там ни случилось, всё уже позади. И ему становилось холодно там, где он стоял на коленях. Его дорогой костюм был безвозвратно испорчен; рубашка испачкана и порвана, безупречные ботинки заляпаны глиной. Он был похож на бродягу. Эта мысль почти обрадовала его.
Марти поплелся обратно через лужайку. Он видел огни дома где-то впереди. Они ободряюще горели, хотя он знал, что ободрение иллюзорно. Не каждый дом является убежищем, иногда безопаснее находиться снаружи, под открытым небом, где никто не может постучаться и найти тебя, где никакая крыша не упадет на твою доверчивую голову.
Примерно на полпути между домом и деревьями высоко над головой прорычал реактивный самолет; его огни были похожи на две звезды. Марти стоял и смотрел, как тот пролетает над ним в зените. Возможно, это один из самолетов-наблюдателей, которые, как он читал, постоянно пролетали над Европой – один американский, другой русский, – их электрические глаза сканировали спящие города; осуждающие близнецы, от чьей благосклонности зависели жизни миллионов. Шум реактивного самолета стих до шепота, а затем до полной тишины. Ушел шпионить за другими головами. Похоже, грехи Англии не окажутся сегодня фатальными.
Марти направился к дому с новой решимостью, избрав маршрут, ведущий к парадному входу и в фальшивый день прожекторов. Когда он пересек сцену, направляясь к главной двери, Европеец вышел из дома.
Способа избежать встречи не было. Марти стоял как вкопанный. Вышел Брир, и два невероятных компаньона двинулись прочь от дома. Какую бы работу эта пара ни выполняла, она явно была завершена.
Сделав несколько шагов по гравию, Мамулян огляделся. Его глаза тут же нашли Марти. Долгое мгновение Европеец просто смотрел поверх лужайки с яркой травой. Затем он кивнул – коротко, резко. Я вижу тебя, говорил он, и смотри-ка! Я не причиню тебе вреда. Затем он повернулся и пошел прочь, пока его и могильщика не скрыли кипарисы, окаймлявшие подъездную аллею.

Часть четвертая
История вора

Цивилизации вырождаются не из-за страха, а потому, что они забывают о существовании страха.
Фрейя Старк. Персей на ветру 

48

Марти стоял в коридоре и прислушивался, не раздадутся ли шаги или голоса. Не было ни того ни другого. Женщины, очевидно, ушли, как и Оттавей, Куртсингер и Король троллей. Вероятно, старик тоже.
В доме почти не горел свет. А тот, что горел, делал пространство почти двухмерным. Здесь была высвобождена сила; ее остатки скользили по кованым деталям, а воздух приобрел голубоватый оттенок. Марти поднялся наверх. Второй этаж погрузился во тьму, и он шел инстинктивно, пиная ногами фарфоровые осколки – то одно разбитое сокровище, то другое. Однако под ногами было нечто большее, чем фарфор: влажное, рваное. Марти не смотрел вниз, а направлялся к белой комнате, с каждым шагом все сильнее предчувствуя что-то.
Дверь была приоткрыта, внутри горел свет – не электрическая лампа, а свеча. Он ступил через порог. Единственное пламя давало паническое освещение – само его присутствие заставляло подпрыгивать, – но он видел, что все бутылки в комнате разбиты. Марти ступил в болото битого стекла и пролитого вина: в комнате стоял едкий запах отбросов. Стол опрокинут, несколько стульев превращены в щепки.
В углу комнаты стоял старик Уайтхед. На его лице виднелись брызги крови, но было трудно сказать наверняка, его ли это кровь. Он походил на человека, пережившего землетрясение: от случившегося его лицо побелело.
– Он пришел рано, – проговорил старик, не веря в каждый приглушенный слог. – Только представь себе. Я думал, он верит в силу договора. Но он пришел пораньше, чтобы застать меня врасплох.
– Кто он такой?
Уайтхед вытер слезы со щек тыльной стороной ладони, размазывая кровь.
– Этот ублюдок солгал мне, – сказал он.
– Вы ранены?
– Нет, – сказал Уайтхед, будто вопрос совершенно нелепый. – Он и пальцем меня не тронет. – У него на уме кое-что получше. Он хочет, чтобы я пошел добровольно, понимаешь?
Марти не понимал.
– В коридоре лежит тело, – деловым тоном произнес Уайтхед. – Я убрал ее с лестницы.
– Кто?
– Стефани.
– Он ее убил?
– Он? Нет. Его руки чисты. Из них можно пить молоко.
– Я позвоню в полицию.
– Нет!
Уайтхед сделал несколько опрометчивых шагов сквозь стекло, чтобы схватить Марти за руку.
– Нет! Никакой полиции.
– Но ведь кто-то умер.
– Забудь ее. Сможешь спрятать тело позже, а? – Его тон был почти заискивающим, дыхание – теперь, когда он находился близко, – казалось ядовитым. – Ты ведь сделаешь это, правда?
– После всего, что вы натворили?
– Маленькая шутка, – сказал Уайтхед. Он попытался улыбнуться; его хватка на руке Марти была словно тиски. – Ладно тебе, шутка и все.
Он был похож на алкаша, который цепляется к прохожим на углу улицы.
– Я для вас сделал все, что в моих силах, – сказал Марти, высвобождаясь.
– Ты хочешь вернуться домой? – Тон Уайтхеда мгновенно перестал быть заискивающим. – Хочешь вернуться за решетку и спрятаться там?
– Вы уже пробовали этот трюк.
– Я что, начинаю повторяться? Ох, господи боже. Господь всемогущий. – Он отмахнулся от Марти. – Тогда проваливай. Канай отсюда, ты не в моем классе. – Он вернулся, пошатываясь, к стене, и оперся на нее, словно на костыль. – Какого хрена я рассчитывал, что ты способен держать удар?
– Вы меня подставили, – прорычал в ответ Марти. – С самого начала!
– Я же тебе сказал… это была шутка…
– Речь не только про сегодня. Все это время. Вы мне лгали… покупали мою верность. Вы сказали, вам надо кому-то доверять, а потом обошлись со мной как с дерьмом. Неудивительно, что вас в конце концов все бросают!
Уайтхед резко повернулся к нему.
– Ладно, – крикнул он в ответ, – чего ты хочешь?
– Правды.
– Уверен?
– Да, черт возьми!
Старик закусил губу, споря сам с собой. Когда он снова заговорил, его голос сделался тише.
– Ладно, парень. Ладно. – Старый блеск вспыхнул в его глазах, на мгновение поражение было сожжено новым энтузиазмом. – Если ты хочешь услышать, я скажу тебе. – Он указал дрожащим пальцем на Марти. – Закрой дверь.
Марти пинком отшвырнул с дороги разбитую бутылку и захлопнул дверь. Странно было закрывать глаза на убийство только для того, чтобы выслушать историю. Но эта история так долго ждала своего часа, что ее нельзя больше откладывать.
– Когда ты родился, Марти?
– В 1948 году. В декабре.
– Война уже закончилась.
– Да.
– Ты сам не знаешь, что пропустил.
Странное начало для исповеди.
– Такие были времена.
– Хорошо повоевали?
Уайтхед потянулся к одному из менее поврежденных стульев и поднял его, затем сел. Несколько секунд он молчал.
– Я был вором, Марти, – сказал он наконец. – «Торговец на черном рынке» звучит внушительнее, но суть, полагаю, та же самая. Я мог сносно говорить на трех-четырех языках и всегда был сообразителен. Все складывалось легко.
– Вам везло.
– Везение с этим никак не связано. Люди, которые не умеют управлять  удачей, не могут на нее рассчитывать. А я мог , хотя в то время этого не знал. Я, если можно так выразиться, сам творил свою удачу. – Он помолчал. – Ты должен понять: война не похожа на то, что показывают в кино; по крайней мере, моя война была не такой. Европа разваливалась на части. Все пришло в движение. Границы менялись, людей отправляли в небытие: мир был готов к захвату. – Он покачал головой. – Ты не сможешь себе этого представить. Ты всегда жил в период относительной стабильности. Но война меняет правила. Внезапно все складывается так, что ненавидеть – хорошо , приветствовать разрушение – тоже хорошо . Людям позволено показать свою истинную сущность…
Марти гадал, куда их заведет вступление, но Уайтхед только настраивался на ритм своего рассказа. Сейчас не время его отвлекать.
– …и когда вокруг так много неопределенности, человек, который может сам определять свою судьбу, способен стать королем мира. Прости за преувеличение, но именно так я себя чувствовал. Король мира. Видишь ли, я был умен. Не образован, это пришло позже, но умен. Теперь это принято называть «умудренный жизнью». И я был полон решимости извлечь максимум пользы из этой чудесной войны, посланной мне Господом. Я провел два или три месяца в Париже, как раз перед оккупацией, а потом уехал, пока все шло хорошо. Позже я отправился на юг. Наслаждался Италией, Средиземноморьем. Я ни в чем не нуждался. Чем хуже шла война, тем лучше было для меня. Отчаяние других людей сделало меня богатым человеком.
Конечно, я транжирил деньги. Никогда по-настоящему не держался за свои заработки больше нескольких месяцев. Когда я думаю о картинах, которые прошли через мои руки, о предметах искусства, о чистой добыче… Не то чтобы я знал, когда мочился в ведро, что брызги попадают на картину кисти Рафаэля. Я покупал и продавал эти штуки оптом.
Ближе к концу войны в Европе я отправился на север, в Польшу. Немцы были в плохом настроении: они знали, что игра подходит к концу, и я думал, что смогу заключить несколько сделок. В конце концов – на самом деле это была ошибка – я оказался в Варшаве. К тому времени, как я туда добрался, там практически ничего не осталось. То, что не уничтожили русские, уничтожили нацисты. Это была пустошь от края и до края. – Он вздохнул и скорчил гримасу, пытаясь найти нужные слова. – Ты не можешь себе этого представить. Это был великий город. Но сейчас… Как заставить тебя понять? Ты должен смотреть моими глазами, иначе все это не имеет смысла.
– Я пытаюсь, – сказал Марти.
– Ты живешь в себе , – продолжал Уайтхед. – Как я живу в себе самом . У нас очень сильные представления о том, кто мы такие. Вот почему мы ценим самих себя – опираясь на то, что в нас уникально. Понимаешь, о чем я говорю?
Марти был слишком увлечен, чтобы лгать. Он покачал головой.
– Нет, не совсем.
– Бытийность  вещей – вот о чем я говорю. Тот факт, что все в мире, имеющее какую-либо ценность, очень специфично. Мы превозносим индивидуальность внешнего вида, бытия, и, вероятно, предполагаем, что какая-то часть этой индивидуальности продолжается вечно, хотя бы в воспоминаниях людей, которые ее испытали. Вот почему я ценил коллекцию Эванджелины – мне нравятся особенные вещи. Ваза, единственная в своем роде; ковер, сотканный с особым мастерством.
Вслед за этим Уайтхед резко перевел повествование обратно в Варшаву.
– Знаешь, там были такие славные вещи. Прекрасные дома, изумительные церкви, великолепные коллекции картин. Так много. Но к тому времени, как я приехал, все это исчезло, превратившись в пыль.
Куда бы ты ни пошел, везде одно и то же. Под ногами была грязь. Серая жижа. Она облепляла твои ботинки, пыль висела в воздухе и покрывала заднюю часть твоего горла. Когда ты чихал, сопли были серыми, дерьмо – таким же. И если внимательно посмотреть на грязь, ты видел, что это не просто что-то нечистое, а плоть, мусор, осколки фарфора, обрывки газет. Вся Варшава была в этой грязи. Ее дома, жители, искусство, история – все свелось к тому, что ты соскребаешь со своих ботинок.
Уайтхед сгорбился. Он выглядел на свои семьдесят лет – старик, погруженный в воспоминания. Лицо скривилось, руки сжались в кулаки. Он был старше, чем оказался бы отец Марти, переживи он свое паршивое сердце, но его отец никогда не смог бы так говорить. Ему бы не хватило красноречия и, как показалось Марти, глубины боли. Уайтхед испытывал страшные муки. Он помнил об этой мерзости. Более того: он чувствовал ее приближение .
Думая о своем отце и прошлом, Марти остановился на собственном воспоминании, которое придавало некоторый смысл воспоминаниям Уайтхеда. Ему было пять или шесть лет, когда умерла женщина, жившая через три дома от него. Видимо, у нее не было родственников или неравнодушных друзей, которые могли бы забрать из дома то немногое, что у нее имелось. Совет забрал недвижимость и быстро все опустошил; мебель вывезли на аукцион. На следующий день Марти и его товарищи по играм нашли кое-какие вещи покойницы сваленными в переулке позади домов. Рабочие совета, которым не хватало времени, просто вывалили содержимое выдвижных ящиков в кучу, все бесполезные личные вещи, и оставили их там. Пачки старинных писем, грубо перевязанных выцветшей лентой; фотоальбом (она была там неоднократно: девочкой; невестой; старухой средних лет, уменьшавшейся в размерах по мере усыхания); множество бесполезных безделушек; сургуч, чернильные ручки, нож для вскрытия писем. Мальчики набросились на эти объедки, как гиены в поисках чего-нибудь питательного. Ничего не найдя, они разбросали разорванные письма по аллее; разобрали альбом и глупо смеялись над фотографиями, хотя какое-то суеверие не позволяло их порвать. Им не стоило утруждаться. Вскоре стихия разрушила все эффективнее, чем могли сделать их максимальные усилия. За неделю дождей и ночных заморозков лица на фотографиях испортились, испачкались и наконец полностью стерлись. Возможно, последние портреты ныне умерших людей превратились в грязь в том переулке. Марти, проходя по нему ежедневно, наблюдал постепенное исчезновение; видел, как чернила на разбросанных письмах дождем стекали вниз, пока памятник старой женщине не исчез полностью, как и ее тело. Если бы кто-то перевернул поднос с ее прахом на растоптанные останки ее вещей, они были бы практически неразличимы: и то и другое – серая грязь, чье значение безвозвратно утрачено. Грязь господствовала над всем.
Все это Марти смутно припоминал. Не то чтобы он видел письма, дождь, мальчиков – просто ретушировал чувства, вызванные этими событиями: скрытое ощущение того, что произошедшее в том переулке было невыносимо мучительным. Теперь его память слилась с памятью Уайтхеда. Все, что старик говорил о муке и бытийности вещей, имело какой-то смысл.
– Понимаю, – пробормотал он.
Уайтхед посмотрел на Марти.
– Возможно, – сказал он. – В те дни я был азартным игроком, гораздо в большей степени, чем сейчас. Война пробуждает это чувство, я думаю. Все время слышишь истории о том, как какой-то счастливчик избежал смерти, потому что чихнул, или умер по той же причине. Сказки о милостивом провидении или роковом несчастье. Через некоторое время начинаешь смотреть на мир немного иначе: всюду видишь примеры того, как действует случай, и становишься чутким к его тайнам. И, конечно, к его оборотной стороне – детерминизму. Потому что, поверь мне, есть люди, которые сами создают удачу. Люди, которые могут лепить случай как глину. Ты сам говорил, что чувствуешь покалывание в руках. Будто сегодня, что бы ты ни делал, не можешь проиграть.
– Да…
Тот разговор казался далекой эпохой, древней историей.
– Ну так вот, в Варшаве я услышал про человека, который не проиграл ни одной партии. Он был картежником.
– Ни одной партии? – Марти не верил своим ушам.
– Да, я был таким же циником, как и ты. Относился к историям, которые слышал, как к басням, по крайней мере, некоторое время. Но куда бы я ни пошел, люди говорили о нем. Мне стало любопытно, и я решил остаться в городе – хотя, видит Бог, там меня ничто не удерживало, – и найти этого чудотворца.
– Против кого он играл?
– Очевидно, против любого желающего. Некоторые говорили, что он был там в последние дни перед русским наступлением, играя против нацистов, а затем, когда Красная Армия вошла в город, остался.
– Зачем играть в такой глуши? Там не могло быть много денег.
– Их практически не было. Русские ставили на кон свои пайки, сапоги.
– Итак, еще раз: зачем?
– Это меня и очаровало. Я тоже не мог понять и не верил, что он выигрывал каждую игру, каким бы хорошим игроком ни был его противник.
– Не понимаю, как он умудрялся находить людей, которые играли бы с ним.
– Всегда найдется кто-то, думающий, что может победить чемпиона. Я был одним из них и отправился на его поиски, чтобы доказать: истории лживы. Они оскорбили мое чувство реальности, если можно так выразиться. Я проводил каждый час бодрствования, каждый день, обыскивая город в поисках этого игрока. И в конце концов нашел солдата, который играл против него и, конечно, проиграл. Лейтенант Константин Васильев.
– А картежник… как его звали?
– Думаю, ты знаешь, – сказал Уайтхед.
– Да, – помолчав, ответил Марти. – Да… знаете, я его видел. В клубе Билла.
– Когда это случилось?
– Когда я пошел купить костюм. Вы мне сказали рискнуть тем, что останется от денег.
– Мамулян был в «Академии»? Он играл?
– Нет. Судя по всему, он никогда не играет.
– Я пытался заставить его играть, когда он был тут в последний раз, но он не захотел.
– Но в Варшаве вы сыграли?
– О да. Именно этого он и ждал. Теперь я понимаю. Все эти годы я притворялся главным, смекаешь? Дескать, я его нашел и выиграл благодаря собственным силам…
– Выиграли? – воскликнул Марти.
– Конечно, выиграл. Но он мне позволил. Это был его способ соблазнить меня, который сработал. Конечно, он устроил целый спектакль, чтобы придать вес иллюзии, но я был таким самодовольным дураком, что ни разу не подумал о том, что он мог проиграть намеренно. Я хочу сказать, у него не было причин так поступать, верно? Причин, которые я мог бы заметить. По крайней мере, в то время.
– Почему он позволил вам выиграть?
– Я же сказал: чтобы соблазнить.
– В смысле… затащить в постель?
Уайтхед мягко пожал плечами.
– Да, возможно. – Эта мысль, казалось, позабавила его; тщеславие расцвело на его лице. – Я думаю, что, вероятно, был искушением. – Затем улыбка исчезла. – Но ведь секс – ничто, не так ли? Я имею в виду, что, когда речь заходит о собственности, трахать кого-то – банально. То, чего он хотел от меня, было куда более глубоким и постоянным, чем любой физический акт.
– Вы всегда выигрывали, когда играли с ним?
– Я больше никогда не играл против него, это был первый и единственный раз. Знаю, звучит неправдоподобно. Он был азартным игроком, вроде меня, но, как я уже говорил, он не интересовался картами ради ставок.
– Это была проверка.
– Да. Чтобы посмотреть, достоин ли я его. Гожусь ли для того, чтобы построить империю. После войны, когда начали восстанавливать Европу, он часто говорил, что настоящих европейцев не осталось – все были уничтожены тем или иным холокостом, – и он последний в роду. Я ему верил. Все эти разговоры об империях и традициях. Я был польщен тем, что он льстит мне. Он был более образованным, убедительным и проницательным, чем любой человек, которого я встречал до того или потом. – Уайтхед погрузился в задумчивость, загипнотизированный воспоминанием. – Все, что осталось сейчас, – шелуха, конечно. Ты не можешь по-настоящему оценить, какое впечатление он произвел. Не было ничего, что бы он не мог сделать, если бы захотел. Но когда я говорил ему: зачем ты связываешься с такими, как я, почему бы тебе не заняться политикой, какой-нибудь сферой, где ты можешь непосредственно обладать властью, он бросал на меня странный взгляд и говорил, что все уже было. Сначала я подумал, он имел в виду, что такая жизнь предсказуема. Но теперь понимаю: он имел в виду что-то другое. Видимо, что был этими людьми, все это уже делал.
– Как такое возможно? Один человек.
– Даже не знаю. Это всё предположения. Так было с самого начала. И вот я здесь, сорок лет спустя, все еще жонглирую слухами.
Он встал. По выражению его лица было очевидно, что сидячее положение вызвало некоторую скованность в суставах. Выпрямившись, он прислонился к стене и, запрокинув голову, уставился в пустой потолок.
– У него была одна большая любовь. Одна всепоглощающая страсть – случайность. Он был одержим ею. «Вся жизнь – случайность, – говаривал он. – Фокус в том, чтобы научиться ею пользоваться».
– И все это имело для вас смысл?
– На обретение смысла потребовалось время, но в течение многих лет я разделял его увлеченность, да. Не из интеллектуального интереса. У меня его никогда не было. Но потому, что я знал: это может принести силу. Если можно заставить провидение работать на тебя… – он взглянул на Марти, – разобраться в его системе, так сказать… мир поддастся тебе. – Его тон сделался унылым. – Взгляни-ка на меня. Видишь, каких высот я добился… – Уайтхед издал короткий горький смешок. – Он жульничал, – сказал он, возвращаясь к началу разговора. – Не подчинялся правилам.
– Это должна была быть Тайная Вечеря, – сказал Марти. – Разве я не прав? Вы собирались сбежать до того, как он придет за вами.
– В некотором смысле.
– Как?
Уайтхед не ответил. Вместо этого начал рассказ с того места, на котором остановился.
– Он многому меня научил. После войны мы некоторое время путешествовали, собрав небольшое состояние. Я со своими навыками, он со своими. Потом мы приехали в Англию, и я занялся химией.
– И разбогател.
– На зависть Крезу. Это заняло несколько лет, но деньги пришли, власть пришла.
– С его помощью.
Уайтхед нахмурился, услышав это неприятное замечание.
– Да, я следовал его принципам, – ответил он. – Но он процветал ничуть не меньше, чем я. В его распоряжении были мои дома, друзья. Даже моя жена.
Марти хотел что-то сказать, но Уайтхед перебил его:
– Я тебе рассказывал про лейтенанта? – сказал он.
– Вы упомянули о нем. Васильев.
– Я сказал, что он умер? Не выплатил долги. Тело вытащили из канализации Варшавы.
– Мамулян убил его?
– Лично – нет. Но да, я думаю… – Уайтхед замолк на полуслове, почти наклонил голову, прислушиваясь. – Ты что-нибудь слышал?
– Что?
– Нет. Все в порядке. Померещилось. О чем я говорил?
– Лейтенант.
– О да. Это часть истории… Я не знаю, будет ли это слишком много значить для тебя… но я должен объяснить, потому что иначе остальное не имеет смысла. Видишь ли, та ночь, когда я нашел Мамуляна, была невероятной. Бесполезно пытаться описать, как все происходило на самом деле, но ты видел, как солнце касается верхушек облаков: они становятся цвета румянца, цвета любви. И я был так уверен в себе, так уверен, что ничто и никогда не сможет причинить мне вреда. – Он остановился и облизнул губы, прежде чем продолжить. – Я был идиотом. – От презрения к самому себе слова жалили. – Я шел по развалинам – повсюду запах гнили, грязь под ногами, – и мне было все равно, потому что это не мои развалины, не моя гниль. Казалось, что я выше всего этого, особенно в ту ночь. Я чувствовал себя победителем, потому что был жив, а мертвые – мертвы. – Словесный поток ненадолго прервался. Когда он снова заговорил, слова звучали так тихо, что прислушиваться было больно: – А что я знал? Вообще ничего. – Он прикрыл лицо дрожащей рукой и тихонько прошептал: – Господи Боже…
В наступившей тишине Марти показалось, что он что-то услышал за дверью: какое-то движение в коридоре. Но звук был слишком тихим, чтобы он мог быть уверен, а атмосфера в комнате требовала абсолютной неподвижности. Двигаться сейчас, говорить – значит нарушить исповедь, и Марти, как ребенок, пойманный на крючок искусным рассказчиком, хотел услышать конец повествования. В тот момент это казалось ему важнее всего.
Продолжая прикрывать лицо рукой, Уайтхед пытался сдержать слезы. Через некоторое время он снова ухватил историю за хвост – осторожно, будто она могла ужалить его насмерть.
– Я никогда никому об этом не рассказывал. Думал, если буду молчать и позволю этому стать еще одним слухом, рано или поздно он исчезнет.
В коридоре послышался еще один звук, похожий на вой ветра в крошечном отверстии. А потом раздался скрежет у двери. Уайтхед ничего не слышал. Он снова был в Варшаве, в доме с костром и лестницей, со столом и тлеющим пламенем. Почти как та комната, в которой они сейчас находились, но пахло скорее старым огнем, чем прокисшим вином.
– Помню, – сказал он, – когда игра закончилась, Мамулян встал и пожал мне руку. Холодная рука. Ледяная рука. Затем дверь за моей спиной открылась. Я повернулся вполоборота, чтобы посмотреть. Это был Васильев.
– Лейтенант?
– Он ужасно обгорел.
– Он выжил, – выдохнул Марти.
– Нет, – последовал ответ. – Он был совершенно мертв.
Марти подумал, что, возможно, упустил в истории часть, которая могла бы оправдать это нелепое заявление. Но нет, безумие представили как чистую правду.
– Это сделал Мамулян, – продолжил Уайтхед. Он дрожал, но слезы прекратились, вскипев от яркого света воспоминаний. – Видишь ли, он воскресил лейтенанта из мертвых. Как Христос Лазаря. Наверное, ему нужны были подручные.
Когда он замолк, в дверь снова начали скрестись – безошибочная мольба о разрешении войти. На этот раз Уайтхед услышал. Очевидно, момент слабости прошел. Он резко вскинул голову.
– Не отвечай, – приказал он.
– Почему нет?
– Это он, – сказал старик, вытаращив глаза.
– Нет. Европеец исчез. Я видел, как он уходил.
– Не Европеец, – ответил Уайтхед. – Это лейтенант. Васильев.
Марти недоверчиво посмотрел на него.
– Нет, – сказал он.
– Ты не знаешь, на что способен Мамулян.
– Вы ведете себя нелепо!
Марти встал и стал пробираться сквозь стекло. Позади себя он услышал, как Уайтхед снова сказал: «Нет, пожалуйста, господи, нет…», но повернул ручку и открыл дверь. Скудный свет свечей озарил того, кто желал войти.
Это была Белла, Мадонна псарни. Она неуверенно стояла на пороге, ее глаза – вернее, то, что от них осталось, – сердито смотрели на Марти, а язык, похожий на лоскут червивой мышцы, свисал изо рта, словно у нее не хватало сил втянуть его. Откуда-то из глубины своего тела она выдохнула тонкий свист, похожий на вой собаки, ищущей человеческого утешения.
Марти сделал два или три неуверенных шага назад от двери.
– Это не он, – сказал Уайтхед, улыбаясь.
– Господи…
– Все в порядке, Мартин. Это не он.
– Закройте дверь! – сказал Марти, не в силах пошевелиться и сделать это сам. Ее глаза, ее зловоние держали его на расстоянии.
– Она не хочет ничего плохого. Иногда приходила сюда за угощением. Она была единственной, кому я доверял. Мерзкий вид.
Уайтхед оттолкнулся от стены и пошел к двери, пиная на ходу разбитые бутылки. Белла повернула голову, следя за ним взглядом, и ее хвост начал вилять. Марти отвернулся, ошарашенный; его разум метался в поисках какого-то разумного объяснения, но его не было. Собака мертва: он сам ее упаковал. О похоронах заживо не могло быть и речи.
Уайтхед смотрел на Беллу через порог.
– Нет, ты не можешь войти, – сказал он ей, будто она была живым существом.
– Отошли это, – простонал Марти.
– Она одинока, – ответил старик, упрекая его за отсутствие сострадания. У Марти мелькнула мысль, что Уайтхед сошел с ума.
– Я не верю, что это происходит, – сказал он.
– Собаки для него ничто, поверь мне.
Марти вспомнил, как он наблюдал за Мамуляном, стоявшим в лесу и смотревшим на землю. Могильщика он не видел, потому что его не было. Они эксгумировали сами себя, выползая из пластиковых саванов и пробираясь к воздуху, орудуя лапами.
– С собаками все просто, – сказал Уайтхед. – Не так ли, Белла? Вас учат повиноваться.
Она обнюхивала себя, довольная тем, что увидела Уайтхеда. Ее бог все еще пребывал на небесах, и в мире все было хорошо. Старик оставил дверь приоткрытой и повернулся к Марти.
– Тебе нечего бояться, – сказал он. – Она не собирается причинить нам никакого вреда.
– Он привел их в дом?
– Да, чтобы разогнать мою вечеринку. Чистая злоба. Это был его способ напомнить мне, на что он способен.
Марти наклонился и поставил еще один стул. Его трясло так сильно, что он боялся упасть, если не сядет.
– Лейтенанту было еще хуже, – сказал старик, – потому что он не слушался, как Белла. Он знал, что то, что с ним сделали, – мерзость. Это его разозлило.
Белла проснулась голодной. Вот почему она поднялась в комнату, которую помнила с наибольшей нежностью: место, где мужчина, знающий, где лучше почесать ее за ухом, ворковал ей нежные слова и кормил кусочками со своей тарелки. Но сегодня вечером она пришла сюда и обнаружила, что все изменилось. Мужчина вел себя с ней странно, его голос звенел, и в комнате был кто-то еще, чей запах она смутно знала, но не могла определить. Она все еще была голодна, очень голодна, и близко от нее стоял аппетитный запах. Запах мяса, оставленного в земле, как она любила – все еще на костях и наполовину сгнившего. Она принюхалась, почти вслепую, ища источник запаха, и, найдя его, принялась за еду.
– Не очень приятное зрелище.
Она пожирала собственное тело, откусывая серые жирные кусочки от истлевших мышц бедра. Уайтхед смотрел, как она их отдирает от себя. Его пассивность перед лицом нового ужаса сломила Марти.
– Не позволяйте ей! – Он оттолкнул старика в сторону.
– Но она голодна, – ответил он, будто этот ужас был самым естественным зрелищем в мире.
Марти схватил стул, на котором сидел, и с силой ударил им о стену. Стул был тяжелым, но его мышцы полны сил, и насилие было долгожданным освобождением. Стул сломался.
Собака оторвалась от еды; мясо, которое она глотала, выпало из ее перерезанного горла.
– Это уже слишком… – сказал Марти, поднимая ножку стула и направляясь к двери, прежде чем Белла успела понять, что он намеревается сделать. В последний момент она, казалось, поняла, что он хочет причинить ей вред, и попыталась встать. Одна из ее задних лап, почти прогрызенная насквозь, не выдерживала ее вес, и она пошатнулась, оскалив зубы, когда Марти опустил на нее свое импровизированное оружие. Сильный удар размозжил ей череп. Рычание прекратилось. Тело попятилось, волоча изуродованную голову на веревке шеи, в страхе поджав хвост между задними лапами. Два-три дрожащих шага назад – и дальше оно уже не продвинулось.
Марти ждал, моля Бога, чтобы ему не пришлось ударить во второй раз. Пока он смотрел, тело будто сдулось. Выпуклость грудной клетки, остатки головы и органы, висящие на своде туловища, – все превратилось в абстракцию, одну часть которой нельзя было отличить от другой. Он закрыл дверь, отсекая зрелище, и бросил окровавленное оружие на пол.
Уайтхед укрылся в другом конце комнаты. Его лицо было таким же серым, как тело Беллы.
– Как он это сделал? – спросил Марти. – Как такое возможно?
– У него есть такая сила, – заявил Уайтхед. Видимо, другого объяснения не было. – Он может украсть жизнь и отдать ее.
Марти полез в карман за льняным носовым платком, который купил специально для этого вечера трапезы и разговоров. Вытряхнув лоскут ткани с нетронутыми краями, он вытер им лицо. Носовой платок был испачкан пятнами гнили. Он чувствовал себя таким же пустым, как мешок в коридоре снаружи.
– Однажды вы спросили меня, верю ли я в ад, – сказал он. – Помните?
– Да.
– Так вот, кто такой, по-вашему, Мамулян? Нечто… – Ему хотелось рассмеяться. – Нечто из ада?
– Я рассматривал такую возможность. Но я по натуре не суеверен. Рай и ад. Вся эта атрибутика. Мой организм восстает против этого.
– Если не демоны, то что?
– Неужели это так важно?
Марти вытер вспотевшие ладони о брюки. Он чувствовал себя оскверненным непристойностью. Потребуется много времени, чтобы избавиться от этого ужаса, если такое вообще ему по силам. Он совершил ошибку, копнув слишком глубоко, и история, которую он услышал, – а еще собака у двери – были следствием.
– Тебе нехорошо, – заметил Уайтхед.
– Никогда не думал…
– Что? Что мертвые могут вставать и ходить? О, Марти, я принял тебя за христианина, несмотря на твои протесты.
– Я ухожу, – сказал Марти. – Мы оба уходим.
– Оба?
– Карис и я. Мы уйдем отсюда. От него. От вас.
– Бедный Марти. Ты еще больше похож на быка, чем я думал. Ты ее больше не увидишь.
– Почему?
– Она с ним, черт бы тебя побрал! Тебе это не приходило в голову? Она пошла с ним! – «Так вот в чем причина ее внезапного исчезновения». – Добровольно, разумеется.
– Нет.
– О да, Марти. Он с самого начала имел на нее права. Он качал ее на руках, когда она едва родилась. Кто знает, какое влияние он имеет. Я отвоевал ее, конечно, на некоторое время. – Он вздохнул. – Я заставил ее полюбить меня.
– Она хотела быть подальше от вас.
– Никогда. Она моя дочь, Штраус. Она такая же манипулятивная, как и я. Все, что было между вами, – лишь брак по расчету.
– Ты гребаный ублюдок.
– Это само собой разумеется, Марти. Я чудовище и признаю это. – Он вскинул руки ладонями вверх, не чувствуя ничего, кроме вины.
– Мне показалось, вы сказали, что она вас любит. И все же она ушла.
– Я же сказал: она моя дочь. Она думает так же, как я. Она пошла с ним, чтобы научиться использовать свои силы. Я сделал то же самое, помнишь?
Эта линия аргументации даже от паразита вроде Уайтхеда имела определенный смысл. Разве за ее странными речами не скрывалось презрение к Марти и старику, презрение, которое они заслужили неспособностью принять ее целиком? Будь у нее такая возможность, разве Карис пошла бы танцевать с дьяволом, если бы не чувствовала, что так лучше поймет себя?
– Не беспокойся о ней, – сказал Уайтхед. – Забудь о ней, она ушла.
Марти попытался удержать в памяти образ ее лица, но оно все больше расплывалось. Он вдруг почувствовал себя очень усталым, измученным до мозга костей.
– Отдохни немного, Марти. Завтра мы вместе похороним эту шлюху.
– Я не собираюсь в это ввязываться.
– Я уже говорил тебе однажды, что, если ты останешься со мной, не будет такого места, куда я не смогу тебя взять. Сейчас это более верно, чем когда-либо. Ты же знаешь, что Той мертв.
– Как? Когда?
– Я не спрашивал подробностей. Суть в том, что его нет. Остались только ты и я.
– Ты сделал из меня дурака.
Лицо Уайтхеда было воплощением убежденности.
– Это был дурной тон, – сказал он. – Прости меня.
– Слишком поздно.
– Я не хочу, чтобы ты меня бросал, Марти. Я не позволю тебе уйти от меня! Слышишь? – Он ткнул пальцем в воздух. – Ты пришел сюда, чтобы помочь мне! И что ты сделал? Ничего! Ничего!
Льстивые речи в считаные секунды превратились в обвинение в предательстве. То слезы, то проклятия, а за всем этим – страх остаться одному. Марти смотрел, как дрожащие руки старика сжимаются и разжимаются.
– Пожалуйста… – воззвал он. – Не оставляй меня…
– Я хочу, чтобы ты закончил свою историю.
– Хорошо, сынок.
– Всё, ты меня понимаешь. Всё.
– А что тут еще рассказывать? – сказал Уайтхед. – Я разбогател. Вышел на один из самых быстрорастущих послевоенных рынков – фармацевтический. Через полдесятилетия я уже был наравне с мировыми лидерами. – Он улыбнулся украдкой. – Более того, в том, как я сколотил состояние, почти не было ничего противозаконного. В отличие от многих, я играл по правилам.
– А Мамулян? Он тебе помогал?
– Он научил меня не мучиться моральными вопросами.
– А что он хотел взамен?
Уайтхед прищурился.
– Ты ведь не так глуп, правда? – спросил он тоном ценителя. – Ты умудряешься добраться до самого центра боли, когда тебе это удобно.
– Это очевидный вопрос. Ты заключил с ним сделку.
– Нет! – прервал его Уайтхед с окаменевшим лицом. – Я не заключал никакой сделки, во всяком случае, не в том смысле, как ты думаешь. Возможно, это было джентльменское соглашение, но его срок давно прошел. Он получил от меня все, что мог.
– И что это было?
– Он жил через меня, – ответил Уайтхед.
– Объясни, – сказал Марти, – я не понимаю.
– Он хотел жить, как любой другой человек. У него были аппетиты. И он удовлетворил их через меня. Не спрашивай, как. Я сам не понимаю. Но иногда я чувствовал его присутствие – будто он смотрел моими глазами…
– И ты ему позволил?
– Сначала я даже не понимал, что он делает: у меня были другие дела. Казалось, я становлюсь богаче с каждым часом. У меня были дома, земля, искусство, женщины. Легко забыть, что он всегда здесь, наблюдает и живет через посредника.
Потом, в 1959 году, я женился на Эванджелине. У нас была свадьба, которая посрамила бы королевскую семью: об этом писали в газетах отсюда до Гонконга. Богатство и Влияние сочетаются браком с Умом и Красотой: идеальная пара. Это увенчало мое счастье, действительно увенчало.
– Ты был влюблен.
– Невозможно было не любить Эванджелину. Я думаю… – В его голосе прозвучало удивление. – Я думаю, что она даже любила меня.
– Что она думала о Мамуляне?
– Вот в чем загвоздка, – сказал он. – Она возненавидела его с самого начала. Сказала, что он слишком пуританин, его присутствие заставляет ее постоянно чувствовать себя виноватой. И она была права. Он ненавидел все телесное, функции тела вызывали у него отвращение. Но он не мог освободиться ни от него, ни от его аппетитов. Это было для него мучением. Со временем ненависть к себе усилилась.
– Из-за нее?
– Не знаю. Возможно. Теперь я думаю, что он, вероятно, хотел ее, как хотел красавиц в прошлом. И конечно, она презирала его с самого начала. Как только она стала хозяйкой дома, война нервов усилилась. В конце концов она велела мне избавиться от него. Это было сразу после рождения Карис. Сказала, что ей не нравится, как он держит ребенка, – а ему, похоже, это пришлось по душе. Она просто не хотела, чтобы он был в доме. Я знал его уже два десятка лет – он жил в моем доме, разделял мою жизнь, – и я понял, что ничего о нем не знаю. Он все еще был тем самым мифическим картежником, которого я встретил в Варшаве.
– А ты его когда-нибудь спрашивал?
– Спрашивал о чем?
– Кто он такой? Откуда взялся? Как обрел свои способности?
– О да, я спрашивал. В каждом случае ответ немного отличался от предыдущего.
– Значит, он лгал?
– И весьма нагло. По-моему, это был своего рода трюк: его представление о салонной шутке – никогда не быть дважды одним и тем же человеком. Будто его вообще не существовало. Будто человек по имени Мамулян был некоей конструкцией, скрывающей что-то совершенно иное.
– Что?
Уайтхед пожал плечами.
– Не знаю. Эванджелина часто говорила: он пустой. Вот что она находила в нем отвратительным. Ее огорчало не присутствие в доме, а отсутствие, его ничтожество. И я начал думать, что, может, мне лучше избавиться от него, ради Эванджелины. Все уроки, которые он должен мне преподать, я усвоил, и больше он был мне не нужен.
Кроме того, он позорил нас в обществе. Боже, когда я думаю об этом, удивляюсь – я действительно удивляюсь, – как мы позволили ему править нами так долго. Он сидел за обеденным столом, и можно было почувствовать чары депрессии, которые он накладывал на гостей. И чем старше он становился, тем чаще говорил о тщете бытия.
Не то чтобы он заметно постарел. Сейчас он не выглядит даже на год старше, чем когда я с ним познакомился.
– Никаких изменений вообще?
– Не в физическом смысле. Но кое-что изменилось – теперь от него исходят пораженческие флюиды.
– Он не казался мне побежденным.
– Видел бы ты его в расцвете сил. Тогда он был ужасен, поверь. Люди замолкали, когда он переступал порог: казалось, он выпивал веселье из каждого, убивал на месте. Дошло до того, что Эванджелина не могла находиться с ним в одной комнате. У нее началась паранойя по поводу того, что он замышляет убить ее и ребенка. Она заставляла кого-нибудь сидеть с Карис каждый вечер, чтобы убедиться, что он не прикасается к ней. Если подумать, именно Эванджелина уговорила меня купить собак. Она знала, что он питает к ним отвращение.
– Но вы не сделали, как она просила? Я имею в виду, вы его не вышвырнули.
– О, я знал, что рано или поздно мне придется действовать, просто не хватало на это смелости. А потом он стал понемногу на меня давить, чтобы доказать, что я все еще нуждаюсь в нем. Это была тактическая ошибка. Ценность новизны домашнего пуританина сильно ослабела. Я ему так и сказал. Сказал, что он должен изменить свое поведение или уйти. Он, конечно, отказался. Я знал, что так и будет. Все, что мне требовалось, – предлог, чтобы разорвать нашу связь, и он дал мне его на блюдечке. Оглядываясь назад, я понимаю, что он чертовски хорошо знал, что я делаю. Как бы то ни было, в итоге я вышвырнул его вон. Ну, не я лично. Той все сделал.
– Той работал на вас лично?
– О да. Опять же, это была идея Эванджелины: она всегда защищала меня и предложила нанять телохранителя. Я выбрал Тоя. Он был боксером и очень честным малым в придачу. Мамулян не производил на него впечатления. Он никогда не испытывал ни малейших угрызений совести, высказывая свое мнение. Поэтому, когда я велел ему избавиться от этого человека, он так и сделал. Однажды я пришел домой, а картежника уже не было.
В тот день я дышал спокойно. Будто носил камень на шее и не знал об этом. Внезапно все исчезло: от легкости у меня закружилась голова.
Все опасения относительно последствий оказались беспочвенными. Мое состояние не испарилось. Без него я был так же успешен, как и раньше. Вероятно, даже больше. Я обрел новую уверенность.
– И больше вы его не видели?
– О нет, я его видел. Он возвращался в дом дважды, и каждый раз без предупреждения. Похоже, дела у него шли не очень хорошо. Не знаю, что произошло, но он каким-то образом утратил магическое прикосновение. В первый раз он вернулся таким немощным, что я едва узнал его: выглядел больным, от него воняло. Увидев его на улице, ты перешел бы дорогу, чтобы избежать встречи. Я едва мог поверить в преображение. Он не хотел даже войти в дом – не то чтобы я ему не позволил, – все, что ему требовалось, это деньги, которые я ему дал, а потом он ушел.
– И оно было подлинным?
– Что именно?
– Представление нищего: оно было настоящим, не так ли? Я имею в виду, это была не еще одна сказка?
Уайтхед поднял брови.
– Столько лет… Я никогда об этом не думал. Всегда предполагал… – Он остановился и начал снова, но уже по-другому: – Знаешь, я не слишком утонченный человек, хотя внешне все выглядит иначе. Я – вор. Мой отец был вором, и, вероятно, его отец тоже. Вся культура, которой я себя окружаю, – фасад. Вещи, которые я перенял у других людей. Привил себе хороший вкус, если можно так сказать.
Но через несколько лет такой жизни начинаешь верить в собственную вывеску, думать, что на самом деле ты искушенный, светский человек, и стыдиться инстинктов, которые привели тебя туда, где ты находишься, потому что они – часть постыдной истории. Вот что случилось со мной. Я потерял всякое представление о том, кто я такой.
Думаю, вору снова пора сказать свое слово: пора мне использовать его глаза и его инстинкт. Ты сам меня этому научил, хотя, видит Бог, сам того не знал.
– Я?
– Мы с тобой одинаковые. Неужели ты не понимаешь? Оба воры. Оба жертвы.
Жалость к себе в словах Уайтхеда была слишком велика.
– Не называйте себя жертвой, – сказал Марти, – после того, как пожили вот так.
– Что ты знаешь о моих чувствах? – огрызнулся Уайтхед. – Не надо выдумывать, понял? Не воображай, что постиг суть, потому что это не так! Он у меня все отнял, все! Сначала Эванджелину, потом Тоя, теперь Карис. Не говори мне, страдал я или нет!
– Что значит, отнял Эванджелину? Я думал, она погибла в результате несчастного случая.
Уайтхед покачал головой.
– Тому, что я могу тебе рассказать, есть предел, – сказал он. – Есть вещи, которые я не могу выразить словами. И никогда не сумею. – Голос был пепельно-серым. Марти не стал давить и двинулся дальше.
– Вы сказали, что он возвращался дважды.
– Совершенно верно. Он пришел снова, через год или два после своего первого визита. В тот вечер Эванджелины не было дома. Ноябрь. Помню, дверь открыл Той, и хоть я не слышал голоса Мамуляна, знал, что это он. Я вышел в коридор. Он стоял на ступеньке, освещенной светом с крыльца. Моросил дождь. Помню тот момент, когда наши взгляды встретились. «Примешь меня? – спросил он. Просто стоял и говорил: – Примешь меня?»
Не знаю почему, но я его впустил. С виду не казалось, что он в плохом состоянии. Может, я думал, что он пришел извиниться, не помню. Даже тогда я остался бы с ним друзьями, если бы он предложил. Не так, как раньше. Возможно, мы стали бы знакомыми по бизнесу. Я ослабил защиту. Мы начали говорить о прошлом вместе… – Уайтхед пережевывал воспоминание, пытаясь лучше его прочувствовать. – …а потом он начал рассказывать мне, как одинок и нуждается в моем обществе. Я сказал ему, что Варшавы давно нет.
Я был женатым человеком, столпом общества, и у меня не было желания менять свои привычки. Он начал ругаться: обвинял меня в неблагодарности. Сказал, что я его обманул. Нарушил заключенный между нами пакт. Я сказал ему, что никакого пакта никогда не было, просто однажды я выиграл партию в карты в далеком городе, и в результате он решил помочь мне, по своим причинам. Сказал, что, по-моему, согласился на его требования в достаточной мере, чтобы считать, что любой долг ему выплачен. Он делил мой дом, моих друзей, мою жизнь в течение десяти лет: все, что у меня было, принадлежало ему.
«Этого мало», – сказал он и начал снова: те же мольбы, что и прежде; те же требования, чтобы я бросил лживую респектабельность и уехал куда-нибудь с ним, стал странником, его учеником и выучил новые, страшные уроки о том, как устроен мир. Должен сказать, что в его устах это звучало почти привлекательно. Бывали моменты, когда я уставал от маскарада, чувствовал запах войны и грязи, видел облака над Варшавой и тосковал по вору, каким был раньше. Но я не собирался бросать все ради ностальгии. Я ему так и сказал. Думаю, он должен был знать, что я непоколебим, потому что он впал в отчаяние и начал нести чушь, что ему страшно без меня, он потерялся. Я был тем, кому он отдал годы своей жизни и энергии, и как я мог сделаться таким черствым и нелюбящим? Он положил на меня руки, заплакал, попытался дотронуться до моего лица. Я был в ужасе от всего этого. Он вызывал у меня отвращение своей мелодрамой; я не хотел иметь ничего общего ни с ней, ни с ним. Но он не уходил. Его требования превратились в угрозы, и я, наверное, потерял самообладание. Впрочем, не «наверное». Я впервые в жизни так разозлился.
Я хотел покончить с ним и со всем, что он олицетворял: с моим грязным прошлым. Я ударил его. Сначала не сильно, но, когда он не перестал пялиться на меня, потерял контроль. Он не пытался защищаться, и его пассивность еще больше распалила меня. Я бил его и бил, а он просто принимал это. Все время подставлял лицо под удары… – Он судорожно вздохнул. – …видит Бог, я делал вещи и похуже. Но ничего такого, чего бы так стыдился. Я не останавливался, пока не рассадил костяшки. Потом я отдал его Тою, который обработал его как следует. Все это время он даже не пикнул. Мне становится холодно, когда я думаю об этом. Я все еще вижу его у стены, с Биллом у горла, и его глаза смотрят не туда, откуда был следующий удар, а на меня. Только на меня.
Я помню, как он сказал: «Ты знаешь, что натворил?» – вот так просто. Очень тихо, и кровь текла из его рта вместе со словами.
А потом что-то случилось. Воздух стал густым. Кровь на его лице начала расползаться как живая. Той отпустил его. Он соскользнул вниз по стене, оставив на ней пятно. Я думал, мы его убили. Это был худший момент в моей жизни, когда я стоял рядом с Тоем, и мы оба смотрели на мешок костей, который избили. Конечно, это была ошибка – нам не следовало так отступать. Мы должны были покончить с ним в тот самый момент, убить его на месте.
– Господи.
– Да! Глупо, что мы его не добили. Билл был мне верен, обошлось бы без последствий. Но у нас не хватило смелости. У меня не хватило смелости. Я просто заставил Тоя привести Мамуляна в порядок, а потом отвезти его в центр города и бросить там.
– Вы бы его не убили, – сказал Марти.
– Ты продолжаешь настаивать на том, что читаешь мои мысли, – устало ответил Уайтхед. – Разве ты не видишь, что он этого хотел? За этим и пришел? Он позволил бы мне стать его палачом, если бы у меня хватило смелости довести дело до конца. Его тошнило от жизни. Я мог бы избавить его от страданий, и на этом бы все закончилось.
– Думаете, он смертный?
– У всего есть конец. Его срок давно вышел. И он это знает.
– Значит, все, что вам нужно, – ждать, верно? Он умрет через какое-то время. – Марти вдруг стало тошно от этой истории, воров, случайности. Вся эта печальная история, правдивая или нет, вызывала у него отвращение. – Я вам больше не нужен, – сказал он, встал и направился к двери. Звук его шагов по стеклу был слишком громким в маленькой комнате.
– Куда ты собрался? – поинтересовался старик.
– Прочь. Как можно дальше отсюда.
– Ты обещал остаться.
– Я обещал вас выслушать. И выслушал. Не хочу задерживаться в этом проклятом месте.
Марти начал открывать дверь. Уайтхед обратился к его спине:
– Думаешь, Европеец оставит тебя в покое? Ты видел его во плоти, видел, на что он способен. Рано или поздно ему придется заставить тебя замолчать. Ты об этом не подумал?
– Я готов рискнуть.
– Здесь ты в безопасности.
– В безопасности? – недоверчиво повторил Марти. – Вы же это несерьезно. В безопасности ? Вы осознаете, каким жалким выглядите со стороны?
– Если ты уйдешь… – предупредил Уайтхед.
– Что? – Марти повернулся к нему, презрительно сплюнув. – Что ты сделаешь, старик?
– За тобой придут в считаные минуты: ты нарушишь условно-досрочное освобождение.
– А если они меня найдут, я им все расскажу. О героине, о ней там, в коридоре. Все грязные вещи, которые я могу раскопать, чтобы рассказать им. Мне плевать на твои гребаные угрозы, слышишь?
Уайтхед кивнул:
– Понятно. Патовая ситуация.
– Похоже на то, – согласился Марти и не оглядываясь вышел в коридор.
Его ждал неприятный сюрприз: щенки отыскали Беллу. Они не были избавлены от воскрешающей руки Мамуляна, хотя и не могли служить практической цели. Слишком маленькие, слепые. Они лежали в тени ее пустого живота; их рты искали соски, которые давно исчезли. Один щенок отсутствовал, отметил он. Неужели это шестое дитя он видел шевелящимся в могиле, либо похороненным чересчур глубоко, либо слишком сильно выродившимся, чтобы последовать за остальными?
Белла подняла голову, когда он бочком прошел мимо. То, что осталось от ее головы, повернулось в его сторону. Марти с отвращением отвернулся, но ритмичный стук заставил его оглянуться.
Очевидно, она простила ему прежнюю жестокость. Теперь она была довольна, воссоединившись с обожающим ее потомством, и безглазо смотрела на него, а то, что осталось от ее хвоста, ритмично и мягко постукивало по ковру.

Уайтхед сидел, обмякнув от усталости, в той же комнате, где Марти его оставил.
Сначала ему было трудно рассказывать свою историю, но по ходу дела стало легче, и он был рад избавиться от бремени. Сколько раз ему хотелось рассказать об этом Эванджелине. Но она дала ему понять, в своей элегантной, утонченной манере, что, если у него и есть какие-то секреты от нее, она не хочет их знать. Все эти годы, живя с Мамуляном в доме, она никогда прямо не спрашивала Уайтхеда, почему, словно знала, что ответ будет не ответом, а еще одним вопросом.
Мысли о ней приносили много горя и переполняли его. Европеец убил ее – в этом Уайтхед не сомневался. Он или его агенты находились на дороге вместе с ней; ее смерть не случайна. Если бы это была случайность, он бы знал. Его безошибочный инстинкт подсказал бы, что случившееся справедливо, каким бы ужасным не казалось горе. Но такое чувство не возникло, лишь осознание его косвенного соучастия. Ее убили, чтобы отомстить ему. Один из многих подобных поступков, несомненно, худший.
И забрал ли ее Европеец после смерти? Неужели он проскользнул в склеп и пробудил ее к жизни прикосновением, как поступил с собаками? Эта мысль была отвратительна, но Уайтхед, тем не менее, принял ее, решив думать о худшем из страха, что, если он этого не сделает, Мамулян найдет в себе силы потрясти его.
– Ничего у тебя не получится, – сказал он вслух комнате, полной осколков. Не получится: испугать, застращать, уничтожить. На все есть способы и средства. Он все еще может сбежать и спрятаться на краю земли. Отыскать место, где сумеет забыть историю своей жизни.
Было кое-что, чего он не сказал: часть истории, едва ли ключевая, но представляющая более чем мимолетный интерес, которую он утаил от Штрауса, как утаил бы ее от любого следователя. Возможно, это невыразимо. Или, может, оно так централизованно и глубоко затронуло неясности, преследовавшие Уайтхеда в пустошах его жизни, что говорить об этом значило раскрыть суть души.
Теперь он обдумывал последнюю тайну, и мысль о ней странным образом его согревала.
Он покинул игру, первую и единственную игру с Европейцем, и протиснулся через полуоткрытую дверь на Мурановскую площадь. Звезды не горели, в отличие от костра за его спиной.
Пока он стоял во мраке, пытаясь сориентироваться, а холод пробирался сквозь подошвы его ботинок, безгубая женщина появилась впереди. Она поманила его к себе. Он предположил, что она намеревается отвести его назад тем же путем, каким он пришел, и последовал за ней. Однако у нее были другие намерения. Она увела его с площади в дом с забаррикадированными окнами, и он, как всегда любопытный, последовал за ней туда, уверенный, что сегодня ночью ему не причинят вреда.
В недрах дома находилась крошечная комнатка, стены которой были задрапированы награбленными лоскутами ткани – то тряпками, то пыльными кусками бархата, которые когда-то обрамляли величественные окна. Здесь, в этом импровизированном будуаре, был всего один предмет мебели. Кровать, где покойный лейтенант Васильев, которого он недавно видел в игорной комнате Мамуляна, занимался любовью. И когда вор вошел в дверь, а безгубая женщина отступила в сторону, Константин оторвал взгляд от предмета своих трудов, продолжая прижиматься к женщине, лежавшей под ним на матрасе, устланном русскими, немецкими и польскими флагами.
Вор стоял не веря своим глазам, и ему хотелось сказать Васильеву, что он делает все неправильно, перепутал одну дыру с другой, и что то, чем он так жестоко пользуется, – не естественное отверстие, а рана.
Лейтенант, конечно, не стал бы слушать. Он ухмыльнулся не переставая работать, и красный шест все входил и выходил, входил и выходил. Труп, который он ублажал, покачивался под ним, не впечатленный вниманием любовника.
Как долго вор наблюдал за ними? Акт не демонстрировал никаких признаков завершения. Наконец безгубая женщина прошептала ему на ухо: «Хватит?» – и он слегка повернулся к ней, когда она положила руку на переднюю часть его брюк. Она, казалось, совсем не удивилась тому, что он возбудился, хотя за прошедшие годы он так и не понял, как такое возможно. Он давно смирился с тем, что мертвых можно разбудить. Но то, что он почувствовал жар в их присутствии, – совсем другое преступление, более страшное для него, чем первое.
Нет никакого Ада, подумал старик, выбрасывая из головы будуар и обуглившегося Казанову. Или ад – та комната, постель и ненасытная похоть, и я был там и видел экстаз, и, если случится худшее, я это переживу.

Часть пятая
Всемирный потоп

Из пламенем охваченных, на дно
Спешащих кораблей бросались вплавь,
От пламени спасаясь, но пристав
К чужому судну, гибли всё одно;
Так каждый сгинул, свой избрав удел:
Иной тонул в огне, иной в волнах горел.

Джон Донн. Горящий корабль  

IX. Вероломство

49

Всемирный потоп сошел в самый сухой июль на памяти живущих; но ведь ни одна ревизионистская мечта об Армагеддоне не обходится без парадокса. Молния, сверкнувшая в ясном небе; плоть, превратившаяся в соль; кроткие, унаследовавшие землю, – все это маловероятные явления.
Однако в том июле не произошло никаких впечатляющих перемен. В облаках не было видно небесных огней. Никаких дождей из саламандр или детей. Если ангелы приходили и уходили в тот месяц – раз случился ожидаемый потоп, – тогда это, как и самые настоящие Армагеддоны, метафора.
Были, правда, некоторые причудливые случаи, о которых следует рассказать, но большинство из них произошло в захолустье, в плохо освещенных коридорах, на заброшенных пустошах, среди промокших от дождя матрасов и пепла старых костров. Они местные, почти частные. Их ударные волны в лучшем случае вызывали сплетни среди диких собак.
Однако большинство этих чудес – игры, дожди и спасения – были с такой хитростью втиснуты за фасад обычной жизни, что только самые зоркие или те, кто искал невероятное, могли уловить проблеск апокалипсиса, показывающего свое великолепие выбеленному солнцем городу.

50

Город не приветствовал Марти с распростертыми объятиями, но он был рад раз и навсегда покинуть особняк, повернувшись спиной к старику и его безумию. Каковы бы ни были последствия его отъезда в долгосрочной перспективе – а ему придется очень тщательно обдумать, следует ли теперь сдаться, – у него, по крайней мере, есть передышка, время все обдумать.
Туристический сезон в самом разгаре. Лондон переполнен туристами, что делало знакомые улицы незнакомыми. Первые два дня он просто бродил по городу, привыкая к тому, что снова свободен и не должен выполнять ничьи капризы. У него осталось очень мало денег, но при необходимости он мог взяться за тяжелую работу. Лето, и стройки изголодались по крепким рабочим лошадкам. Мысль о честном дневном труде в поте лица, оплаченном наличными, была привлекательна. Если понадобится, он продаст «ситроен», который забрал из Приюта в последнем и, вероятно, опрометчивом жесте протеста.
После двух дней свободы его мысли вернулись к старой теме: Америка. Он вытатуировал ее на руке, как память о своих тюремных мечтах. Теперь, возможно, настало время воплотить мечту в реальность. В его воображении Канзас манил, его хлебные поля простирались до предела во всех направлениях, и в поле зрения не было ни одной вещи, сотворенной человеком. Там он будет в безопасности. Не только от полиции и Мамуляна, но и от истории, от историй, рассказываемых снова и снова, по кругу, во веки веков. В Канзасе ждет новая история, чье завершение ему неизвестно. И разве это не рабочее определение свободы, не испорченной европейской рукой и европейской определенностью?
Чтобы не бродить по улицам, пока планируется побег, Марти нашел жилье в Килберне – грязную однокомнатную квартиру с туалетом двумя этажами ниже, которую делили, как сообщил ему хозяин, еще шесть человек. На самом деле в доме было по меньшей мере пятнадцать человек в семи комнатах, включая семью из четырех человек в одной. Плач младшего ребенка мешал ему спать, поэтому он вставал рано и уходил из дома на весь день, возвращаясь, только когда пабы закрывались, и то неохотно. Он успокаивал себя, что это ненадолго.
Конечно, были проблемы с отъездом, не в последнюю очередь – получение паспорта с визовым штампом. Без него ему не позволили бы ступить на американскую землю. Обеспечение себя этими документами должно быть быстрой операцией. Насколько ему известно, о его срыве условно-досрочного освобождения доложил Уайтхед, и всем будет плевать на то, что расскажет Марти. Возможно, власти уже прочесывают улицы, ища его.
На третий день июля, через полторы недели после отъезда из поместья, он решил взять судьбу за рога и навестить жилище Тоя. Несмотря на уверения Уайтхеда, что Билл мертв, Марти не терял надежды. Папа лгал и раньше, много раз: почему не в этом случае?
Дом стоял в элегантном захолустье Пимлико; дорога с неброскими фасадами и дорогими автомобилями, стоящими вдоль узких тротуаров. Он звонил в дверь с полдюжины раз, но там не было никаких признаков жизни. На окнах нижнего этажа опущены жалюзи; в ящик засунут толстый клин почты – в основном рекламных проспектов.
Он стоял на ступеньке, тупо глядя на дверь и зная, что она не откроется, когда на соседнем крыльце появилась женщина. Он был уверен, что это не хозяйка дома, а скорее уборщица. Ее загорелое лицо – кто не загорел этим жарким летом? – выражало с трудом сдерживаемый восторг гонца, принесшего дурные вести.
– Простите. Могу я вам чем-нибудь помочь? – с надеждой спросила она.
Он вдруг обрадовался, что пришел в дом в пиджаке и галстуке; эта женщина из тех, кто может сообщить в полицию о малейших подозрениях.
– Я искал Билла, мистера Тоя.
Она явно не одобряла его, если не его, то Тоя.
– Его здесь нет.
– Вы случайно не знаете, куда он уехал?
– Никто не знает. Он просто ушел от нее. Взял и бросил.
– Кого бросил?
– Жену. Или… хм… подругу. Ее нашли там пару недель назад, разве вы не читали? Это было во всех газетах. У меня взяли интервью. Я сказала, да, сказала, что он был тот еще фрукт.
– Должно быть, я пропустил.
– Это было во всех газетах. В данный момент его разыскивают.
– Мистера Тоя?
– Отдел убийств.
– Да ладно…
– Так вы не репортер?
– Нет.
– Тогда я готова рассказать свою историю, если цена будет подходящей. Я столько всего могу рассказать.
– Действительно.
– Ясное дело, она была в ужасном состоянии…
– Что вы имеете в виду?
Помня о необходимости продать товар подороже, экономка не собиралась разглашать подробности, даже если бы знала их, в чем Марти сомневался. Но она была готова предложить дразнящий трейлер.
– Увечья, – пообещала она, – мать родная не узнала бы.
– Вы уверены?
Подобное пятно на сертификате подлинности оскорбило женщину.
– Она либо сама сделала это, либо кто-то другой сделал это с ней и держал ее там, запертой, истекающей кровью до смерти. Целыми днями. Запах, когда открыли дверь…
Марти вновь услышал хлюпающий, потерянный голос, ответивший на телефонный звонок, и понял, что подруга Тоя уже была мертва, когда говорила. Изувеченная и мертвая, но воскрешенная как телефонистка, чтобы скрыть случившееся в течение полезного времени. Слова зазвучали в его ушах: «Кто это?» – спросила она, не так ли? Несмотря на жару и солнечный июльский день, его пробрала дрожь. Мамулян был здесь. Он переступил этот самый порог в поисках Тоя. Теперь Марти знал, что у него имелись счеты с Биллом; чего только не замышлял человек, пока гноились унижения, в обмен на такое насилие?
Марти поймал на себе пристальный взгляд женщины.
– С вами все в порядке? – спросила она.
– Спасибо. Да.
– Вам нужно немного поспать. У меня те же проблемы. В такие жаркие ночи нет покоя.
Он еще раз поблагодарил ее и не оглядываясь поспешил прочь из дома. Слишком легко представить себе эти ужасы; они пришли без предупреждения, из ниоткуда.
И они не собирались уходить. Не сейчас. С того момента память о Мамуляне не покидала его ни днем, ни ночью, ни беспокойной ночью. Он осознал (может, жизнь его сновидений, усеченная из-за бессонных ночей, отнимала время у бодрствования?) другой мир, парящий за пределами или фасадом реальности.
Времени на увертки не было. Он должен уйти, забыть Уайтхеда, Карис и закон. Хитростью пробраться за границу, в Америку, любым доступным способом: туда, где реальность была реальностью, а сны оставались под веками, где им самое место.

51

Рэглан был экспертом в тонком искусстве подделки. Два телефонных звонка обнаружили его, и Марти заключил с ним сделку. Соответствующую визу можно было подделать в паспорте за умеренную плату. Если бы Марти мог взять с собой свою фотографию, работа была бы сделана за день, самое большее – за два.
Пятнадцатое июля: месяц кипел на медленном огне, в нескольких градусах от точки кипения. Радио, ревущее из соседней комнаты, обещало такой же безукоризненно-голубой день, как и предыдущий, и еще один, предшествовавший ему. Даже не голубой, а белый. Небо в эти дни было ослепительно-белым.
Марти отправился к Рэглану пораньше, отчасти чтобы избежать сильной жары, а отчасти потому, что ему не терпелось разобраться с подделкой, купить билет и уехать. Но дальше станции метро «Килберн-Хай-роуд» он не продвинулся. Именно там, на обложке «Дейли телеграф», он прочел заголовок: «Миллионер-затворник найден мертвым у себя дома». Под ним – портрет папы, молодого безбородого Уайтхеда, на пике внешности и влияния. Он купил газету и еще две, на первых полосах которых была напечатана эта история, и читал их, стоя посреди тротуара, в то время как измученные пассажиры толкали его локтями и ворчали, спускаясь по лестнице на станцию.
«Сегодня было объявлено о смерти Джозефа Ньюзама Уайтхеда, миллионера, главы „Корпорации Уайтхед“, чья фармацевтическая компания до недавнего времени была одной из самых успешных в Западной Европе. Мистер Уайтхед, шестидесяти восьми лет, был найден вчера рано утром в своем убежище в Оксфордшире шофером. Считается, что он умер от сердечной недостаточности. Полиция утверждает, что никаких подозрительных обстоятельств нет. Некролог смотрите на седьмой странице». 
Некролог представлял собой обычную смесь сведений, почерпнутых со страниц «Кто есть кто», с кратким описанием состояния «Корпорации Уайтхед», приправленную догадками – в основном относительно недавнего финансового краха корпорации. Имелась краткая история жизни Уайтхеда, хотя о ранних годах сообщалось скупо, будто в деталях сомневались. Остальная часть конструкции была на месте, хотя и потертая. Женитьба на Эванджелине; впечатляющий подъем во время бума конца пятидесятых; десятилетия консолидации и достижений; затем, после смерти Эванджелины, уход в таинственное и непроницаемое молчание.
Он умер.
Несмотря на все смелые разговоры, неповиновение, презрение к проискам Европейца, битва проиграна. Была ли это действительно естественная смерть, как писали газеты, или дело рук Мамуляна, Марти не мог знать. Но нельзя отрицать любопытства, которое он испытывал. Больше, чем любопытство, – печаль. То, что он был способен скорбеть о смерти старика, стало для него потрясением, вероятно даже большим, чем сама скорбь. Он не рассчитывал испытать боль утраты.
Марти отменил встречу с Рэгланом и вернулся в квартиру, чтобы изучить газеты – снова и снова, выжимая каждую каплю из текста об обстоятельствах смерти Уайтхеда. Улик, конечно, было немного: все отчеты составлены на мягком и формальном языке подобных объявлений. Исчерпав написанное слово, он пошел в соседнюю комнату и попросил радио взаймы у соседки. Молодую женщину, которая занимала комнату, – студентку, подумал он, – пришлось долго уговаривать, но в конце концов она сдалась. С середины утра он слушал получасовые сводки, а в комнате становилось все жарче. До полудня эта история занимала видное место, но затем события в Бейруте и переворот с наркотиками в Саутгемптоне заняли бо`льшую часть времени; сообщение о смерти Уайтхеда постепенно перешло из главных новостей в краткие, а оттуда, к середине дня, в забвение.
Он вернул радио, отказавшись от чашки кофе с девушкой и ее котом, запах несъеденной еды которого висел в тесной комнате, как угроза грома, и вернулся в свою каморку, чтобы посидеть и подумать. Если Мамулян действительно убил Уайтхеда – а он не сомневался, что Европейцу хватило мастерства сделать это незаметно для самого проницательного патологоанатома, – косвенно это была его вина. Возможно, если бы он остался в доме, старик не погиб бы. Хотя маловероятно. Гораздо вероятнее, что он тоже был бы мертв. Но чувство вины по-прежнему его мучило.
В течение следующих двух дней Марти делал очень мало: энтропия наполнила его внутренности свинцом. Мысли бегали по кругу, почти одержимые. В личном кинотеатре своего черепа он прокручивал накопившиеся домашние фильмы: от первых неуверенных проблесков личной жизни власть имущих до более поздних воспоминаний – слишком резких и подробных – о человеке, одиноко сидящем в клетке с полом, усеянным осколками; о собаках; о темноте. Сквозь многие, хотя и не все воспоминания проступало лицо Карис, порой насмешливое, иногда беззаботное, часто скрытое от него, она смотрела из-под опущенных ресниц, словно завидуя ему. Поздно ночью, когда ребенок в квартире внизу засыпал и единственным звуком был шум машин на Хай-роуд, он прокручивал самые интимные моменты между ними, слишком драгоценные, чтобы беспорядочно вызывать из памяти, опасаясь, что их способность оживлять его ослабнет с повторением.
Какое-то время он пытался забыть ее: так удобнее. Теперь он цеплялся за мысли об этом лице, страдая от одиночества. Он задавался вопросом, увидит ли ее снова.
Во всех воскресных газетах появились новые сообщения о смерти. «Сандей таймс» поместила в первой части обзорного раздела небольшое эссе «В память о самом загадочном британском миллионере», написанное Лоуренсом Двоскиным, «давним соратником и доверенным лицом английского Говарда Хьюза». Марти дважды перечитал статью, не в силах воспринять напечатанные слова, не слыша вкрадчивого тона Двоскина.
«Он был во многих отношениях образцом, – гласил текст. – Хотя почти отшельническая история его последних лет неизбежно породила множество вранья и сплетен, многие из которых были оскорбительны для столь чувствительного человека, как Джозеф. В течение всех лет своей общественной жизни, подвергаясь пристальному вниманию прессы, которая не всегда была благосклонна, он не очерствел, привыкнув к критике, скрытой или явной. Для тех немногих, кто хорошо его знал, он был натурой более восприимчивой к колкостям, чем можно предположить по его внешнему безразличию. Когда он обнаружил, что ходят слухи о его недостойном поведении или излишествах, эта критика глубоко его ранила, в особенности потому, что после смерти любимой жены Эванджелины в 1965 году он стал самым воздержанным человеческим существом в сексуальном и моральном смыслах».
Марти читал эту жеманную болтовню с горьким привкусом в горле. Канонизация старика началась. Вскоре, видимо, появятся биографии, санкционированные – а затем и подправленные – его фондом, превратившие жизнь Уайтхеда в серию лестных басен, которые и будут помнить. Этот процесс вызывал тошноту. Читая банальности в тексте Двоскина, он обнаружил, что яростно и непредсказуемо защищает слабости старика, будто все, что делало его уникальным – и реальным, – могло исчезнуть под слоем известки.
Он дочитал статью Двоскина до самого сентиментального конца и отложил ее. Единственной интересной подробностью было упоминание о заупокойной службе, которая должна состояться на следующий день в маленькой церкви в Минстер-Ловелл. Затем тело кремируют. Как бы опасно это ни было, Марти чувствовал необходимость пойти и отдать старику последние почести.

52

Служба привлекала так много зевак, от случайных наблюдателей до матерых скандалистов, что присутствие Марти осталось совершенно незамеченным. Это событие имело какой-то нереальный вид, будто его задумали, чтобы весь мир узнал, что великий человек мертв. Здесь были корреспонденты и фотографы со всей Европы в дополнение к клану с Флит-стрит; среди скорбящих – некоторые из самых известных лиц в общественной жизни: политики, профессиональные ученые мужи, ведущие промышленники; даже небольшое количество кинозвезд, чья слава заключалась в том, что они желали прославиться. Присутствие стольких знаменитостей привлекало сотни заинтересованных любопытных варваров. Маленькая церковь, двор и дорога вокруг нее были переполнены. Сама служба транслировалась для тех, кто находился снаружи, через громкоговорители – любопытная, сбивающая с толку деталь. Голос пастора казался жестяным и театральным, доносясь через звуковую систему, его панегирик прерывался чрезмерно громким кашлем и шарканьем.
Марти не нравилось так слушать службу, как не нравились ему и туристы, одетые неподобающе для похорон, которые валялись на могильных плитах и усеивали траву, с трудом сдерживая нетерпение и ожидая, когда закончится утомительное вмешательство в их мечтательное безделье. Уайтхед поощрял в Марти дремлющую мизантропию: теперь она прочно вошла в его мировоззрение. Оглядывая кладбище, раскрасневшееся от жары собрание с тусклыми глазами, он чувствовал, как в нем поднимается презрение. Не терпелось повернуться спиной к скопищу и улизнуть. Но желание увидеть финальную сцену пересилило желание уйти, поэтому он ждал в толпе, пока осы жужжали над липкими головами детей, а женщина с телосложением жука-палочника флиртовала с ним с вершины надгробия.
Теперь кто-то зачитывал отрывок из Священного Писания. Актер, судя по самоуверенному тону. Было объявлено, что это отрывок из Псалмов, но Марти не узнал его.
Чтение подходило к концу, к главным воротам подъехала машина. Головы повернулись, и камеры щелкнули, когда появились две фигуры. По толпе прокатился гул; люди, привыкшие лежать, снова встали, чтобы посмотреть, что можно увидеть. Что-то пробудило Марти от летаргии, он тоже встал на цыпочки, пытаясь увидеть опоздавших: выход получился эффектным. Он всматривался между головами людей, чтобы хоть что-то разглядеть; разглядел и снова потерял; сказал «нет» тихо самому себе, не веря собственным глазам; затем протолкался сквозь толпу, стараясь не отставать. Но Мамулян, сопровождаемый Карис в вуали, скользнул по дорожке от ворот к крыльцу и исчез в церкви.
– Кто это был? – спросили у Марти. – Вы знаете, кто это был?
«Нечистая сила, – хотел он ответить. – Дьявол собственной персоной».
Мамулян здесь! Средь бела дня, солнце светит ему в затылок, они идут с Карис под руку, как муж и жена, позволяя камерам запечатлеть их для завтрашнего выпуска. Видимо, он не испытывал страха. Это позднее появление, такое сдержанное и ироничное, было последним жестом презрения. Почему она играет в его игру? Почему не сбросила его руку и не обвинила в том, что он – не человек? Потому что она добровольно вошла в его свиту, как и предсказывал Уайтхед. В поисках чего? Кого-то, кто воспел бы в ней проблеск нигилизма и обучил бы прекрасному искусству умирать? И что она сможет дать взамен? А, вот что беспокоит его сильнее прочего.
Наконец служба подошла к концу. Внезапно, к восторгу и негодованию прихожан, хриплый саксофон нарушил торжественность – из динамиков полилась джазовая версия «Fools Rush In» . Вероятно, последняя шутка Уайтхеда. Это вызвало смех, некоторые даже зааплодировали. Из церкви донесся стук поднимающихся скамеек. Марти вытянул шею, чтобы лучше разглядеть крыльцо, и, потерпев неудачу, пробрался сквозь толпу к гробнице, откуда открывался прекрасный вид. На поникших от жары деревьях сидели птицы, их возня отвлекла его, погрузив в стремительную игру. Когда он оглянулся, гроб стоял почти параллельно ему, на плечах, среди прочих, Оттавея и Куртсингера. Простая коробка казалась почти неприлично выставленной напоказ. Интересно, во что они одели старика, подстригли ли ему бороду и зашили ли веки.
Процессия скорбящих следовала по пятам за несущими гроб: черное шествие, рассекающее конфетно-пестрое море туристов. Справа и слева щелкнули затворы фотоаппаратов; какой-то чертов дурак крикнул: «Сейчас вылетит птичка!» По-прежнему звучал джаз. Все было восхитительно абсурдно. Марти предположил, что старик улыбается в своем пристанище.
Наконец Карис и Мамулян вышли из тени крыльца на яркий дневной свет, и Марти был уверен, что заметил, как девушка осторожно оглядывает толпу, опасаясь, что ее спутник обратит на это внимание. Она искала его, он был уверен. Она знала, что он где-то там, и искала его. Его разум метался, от смятения мысли путались. Если он подаст ей знак, пусть даже неприметный, есть все шансы, что Мамулян его заметит, а это опасно для них обоих. Лучше не высовываться, как бы больно ни было не встречаться с ней взглядом.
Марти неохотно отошел от гробницы, когда группа скорбящих поравнялась с ним, и высмотрел все, что мог под прикрытием толпы. Европеец едва поднял голову, и, судя по тому, что Марти успел разглядеть между качающимися головами, Карис прекратила поиски – возможно, в отчаянии решив, что его здесь нет. Когда гроб и его черный хвост, извиваясь, покинули церковный двор, он нырнул в сторону и перелез через стену, чтобы наблюдать за развитием событий с более выгодной позиции.
На дороге Мамулян разговаривал с кем-то из провожающих. Они обменялись рукопожатиями, Карис выразили соболезнования. Марти нетерпеливо наблюдал. Возможно, она и Европеец разделятся в толпе, и у него появится шанс показать себя, хотя бы на мгновение, и заверить ее в своем присутствии. Но такой возможности не представилось. Мамулян был идеальным стражем и постоянно держался рядом с Карис. Обменявшись любезностями и прощаниями, они сели на заднее сиденье темно-зеленого «ровера» и уехали. Марти помчался к «ситроену». Он не должен потерять ее сейчас, что бы ни случилось: возможно, это последний шанс найти ее. Преследование оказалось трудным делом. Съехав с небольшой проселочной дороги и вывернув на шоссе, «ровер» с наглой легкостью набрал скорость. Марти пустился в погоню настолько осторожно, насколько позволяли два императива – тактика и возбуждение.

У Карис, сидевшей на заднем сиденье, мелькнула странная мысль. Всякий раз, когда она закрывала веки, чтобы моргнуть или отгородиться от дневного света, появлялась фигура: бегун. Она узнала его через несколько секунд: серый спортивный костюм, облако пара из-под капюшона; она назвала его прежде, чем увидела лицо. Хотела оглянуться через плечо, чтобы увидеть, был ли он, как она предполагала, где-то позади них. Но она знала, что так нельзя. Мамулян догадался бы, что что-то происходит, если уже не догадался.
Европеец бросил на нее взгляд. Вещь в себе, подумал он. Он никогда по-настоящему не знал, о чем она думает. В этом отношении она была дочерью своей матери. В то время как он со временем научился читать по лицу Джозефа, Эванджелина редко показывала свои истинные чувства. В течение нескольких месяцев он полагал, что она безразлична к его присутствию в доме; только время поведало ему истинную историю ее махинаций против него. Иногда он подозревал Карис в подобном притворстве. Не слишком ли она уступчива? Даже сейчас на ее лице был едва заметный намек на улыбку.
– Тебя это позабавило? – спросил он.
– Что?
– Похороны.
– Нет, – беспечно ответила она. – Нет, конечно.
– Ты улыбалась.
След испарился, ее лицо расслабилось.
– Я полагаю, это имело гротескную ценность, – сказала она тусклым голосом, – наблюдать, как они все играют перед камерами.
– Ты не веришь в их скорбь?
– Они никогда его не любили.
– А ты?
Она, казалось, взвешивала вопрос.
– Любовь… – произнесла Карис, и слово повисло в воздухе. Будто она желала увидеть, во что оно превратится. – Да. Наверное, так оно и было.
Карис заставляла Мамуляна чувствовать себя неловко. Он хотел лучше овладеть разумом девушки, но тот отказывался от его лучших попыток. Страх перед иллюзиями, которые он мог вызвать, конечно, придал ей видимость подобострастия, но он сомневался, что они сделали ее рабыней. Страх был полезным стимулом, но действовал закон убывающей отдачи: всякий раз, когда она боролась с ним, он был вынужден находить новый, более устрашающий страх – это изматывало.
А теперь, в довершение всего, Джозеф мертв. Он умер – согласно разговорам на похоронах – «мирно, во сне». Даже не умер; эта вульгарность была изгнана из лексикона всех заинтересованных лиц. Он ушел, покинул их, отправился в мир иной; уснул вечным сном. Но только не «умер». Птичий язык и сентиментальность, сопровождавшие вора до самой могилы, вызывали у Европейца отвращение. Но еще больше он был сам себе противен. Он отпустил Уайтхеда. И не один раз, а дважды, когда его погубило собственное желание закончить игру с должным вниманием к деталям. Это и его стремление убедить вора добровольно уйти в пустоту. Чрезмерно замысловатый план был обречен на крах. Пока он угрожал и жонглировал видениями, старый козел взял и удрал.
Возможно, на этом история не закончилась. В конце концов, он обладал способностью следовать за Уайтхедом в смерть и вывести его из нее, если бы ему удалось добраться до трупа. Но старик был достаточно мудр, чтобы принять это во внимание. Его тело скрыто от посторонних глаз, даже от самых близких. Он заперт в банковском сейфе (как уместно!) и охранялся днем и ночью, к большому удовольствию бульварных газет, которые упивались такими эксцентричными вещами. К вечеру все превратится в пепел, и Мамулян упустит последнюю возможность воссоединиться навсегда.
И все же…
Почему ему казалось, что игры, в которые они играли все эти годы – игра в искушение,  игра в откровение , а также в отвержение, поношение и проклятие, –  еще не закончились? Его интуиция, как и сила, истощалась, но он был уверен: что-то не так. И подумал о том, как улыбалась женщина рядом с ним, о тайне на ее лице.
– Он мертв? – неожиданно спросил он ее.
Вопрос, похоже, привел ее в замешательство.
– Конечно, мертв, – ответила она.
– Так ли это, Карис?
– Ради Бога, мы только что видели его похороны.
Она чувствовала его разум, твердое присутствие, у себя на затылке. Они много раз играли эту сцену в предыдущие недели – состязание на мощь силы воли, и она знала, что он слабеет с каждым днем. Впрочем, не настолько, чтобы стать ничтожным: он все еще мог наводить ужас, если это его устраивало.
– Расскажи мне о своих мыслях… – проговорил он, – чтобы мне не пришлось их искать.
Если она не ответит на его вопросы, а он войдет в нее насильно, наверняка увидит бегуна.
– Пожалуйста, – сказала она, притворяясь трусливой, – не делай мне больно.
Чужой разум немного отступил.
– Он мертв? – снова спросил Мамулян.
– В ту ночь, когда он умер… – начала она. Что она могла сказать, кроме правды? Ложь не годится – он все поймет. – В ту ночь, когда мне сказали, что он умер, я ничего не почувствовала. Никаких изменений не произошло. Не так, как когда умерла мама.
Она бросила испуганный взгляд на Мамуляна, чтобы усилить иллюзию подобострастия.
– И что из этого следует? – спросил он.
– Я не знаю, – ответила она совершенно честно.
– А ты догадайся.
И снова честно:
– Что он не умер.
На лице Европейца появилась первая улыбка, которую Карис когда-либо видела. Лишь намек, но он был. Она почувствовала, как он убрал рога своих мыслей и удовлетворился размышлениями. Он больше не будет давить на нее. Слишком много планов сейчас вертится у него в голове.
– О, пилигрим, – прошептал он, упрекая своего невидимого врага как горячо любимого, но заблудшего ребенка, – ты почти одурачил меня.

Марти последовал за машиной с шоссе и через весь город к дому на Калибан-стрит. Когда погоня закончилась, был ранний вечер. Припарковавшись на почтительном расстоянии, он наблюдал, как они выходят из машины. Европеец расплатился с водителем, а затем, после некоторого промедления отперев входную дверь, они с Карис вошли в дом, чьи грязные кружевные занавески и облупившаяся краска не выдавали ничего необычного на улице, где все дома нуждались в ремонте. На среднем этаже зажегся свет; кто-то опустил штору.
Он просидел в машине около часа, не сводя глаз с дома, хотя ничего не произошло. Она не появилась у окна, чтобы бросить ожидающему герою камень, завернутый в письмо, или поцелуй. Но Марти и не ждал таких знаков; они были вымышленными способами, а все это – реально. Грязный камень, грязные окна, грязный ужас, притаившийся внизу живота.
Он не ел нормально с тех пор, как увидел объявление о смерти Уайтхеда; и теперь, впервые с того утра, чувствовал здоровый голод. Оставив дом в сгущающихся сумерках, Марти отправился искать себе пропитание.

53

Лютер укладывал вещи. Дни, прошедшие после смерти Уайтхеда, напоминали вихрь, и он был потрясен ими. С таким количеством денег в кармане каждую минуту ему приходил в голову новый вариант – фантазия, которую теперь можно осуществить. По крайней мере, на короткое время он решил поехать домой на Ямайку и провести там долгий отпуск. Он уехал, когда ему было восемь, девятнадцать лет назад; его воспоминания об острове были сказочными. Он готов к разочарованию, но, если ему не понравится это место, не важно. Человек с его новообретенным богатством не нуждался в особых планах: он мог двигаться дальше. Другой остров, другой континент.
Он уже почти закончил приготовления к отъезду, когда снизу его окликнули. Голос был незнакомый:
– Лютер? Вы там?
Он вышел на верхнюю площадку лестницы. Женщина, с которой он когда-то делил этот маленький домик, ушла от него полгода назад, забрав их детей. Дом должен был пустовать. Но в холле кто-то был, и не один, а двое. Его собеседник, высокий, даже статный мужчина, смотрел на него с лестницы; свет с площадки падал на его широкий гладкий лоб. Лютер его уже видел – может, на похоронах? Позади него, в тени, стояла более массивная фигура.
– Я хотел бы поговорить с вами, – сказал первый.
– Как вы сюда попали? Кто ты такой, черт возьми?
– Всего пару слов. О вашем работодателе.
– Вы из прессы, верно? Послушайте, я рассказал все, что знаю. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию. Вы не имеете права вламываться сюда.
Второй человек вышел из тени и посмотрел наверх. Его лицо было накрашено – это было заметно даже на расстоянии. Плоть напудрена, щеки нарумянены: он напоминал пантомимную матрону. Лютер отступил с верхней ступеньки лестницы, его мысли лихорадочно заметались.
– Не бойтесь, – сказал первый мужчина, и то, как он это сказал, заставило Лютера испугаться еще больше. Какие возможности может таить в себе подобная вежливость?
– Если вы не уберетесь отсюда через десять секунд… – предупредил Лютер.
– Где Джозеф? – спросил вежливый человек.
– Мертв.
– Вы уверены?
– Конечно, уверен. Я ведь видел вас на похоронах, не так ли? Я не знаю, кто вы такой…
– Меня зовут Мамулян.
– Ну, вы же там были, не так ли? Вы сами видели. Он мертв.
– Я видел ящик.
– Он мертв, – настаивал Лютер.
– Насколько я понимаю, это вы его нашли, – сказал Европеец, бесшумно сделав несколько шагов по коридору к подножию лестницы.
– Совершенно верно. В постели, – ответил Лютер. Может, это все-таки пресса? – Я нашел его в постели. Он умер во сне.
– Спускайтесь. Соблаговолите сообщить подробности.
– Мне и тут хорошо.
Европеец взглянул на хмурое лицо шофера; осторожно коснулся мыслями его затылка. Там было слишком много жара и грязи; он был слишком неустойчив для расследования. Но существовали и другие, более грубые методы. Он вяло махнул рукой в сторону Пожирателя Бритв, чье близкое присутствие ощущал по аромату сандалового дерева.
– Это Энтони Брир. В свое время он расправлялся с детьми и собаками – помните собак, Лютер? – с завидной тщательностью. Он не боится смерти. На самом деле у них необычайно теплые отношения.
Лицо из пантомимы мелькнуло внизу лестницы: в его глазах сияло желание.
– А теперь, пожалуйста, – продолжил Мамулян. – Ради нас обоих. Правду.
У Лютера так пересохло в горле, что он едва мог вымолвить хоть слово.
– Старик умер, – сказал он. – Это все, что я знаю. Если бы я знал больше, сказал бы вам.
Мамулян кивнул; выражение его лица, когда он заговорил, было сочувственным, будто он искренне боялся того, что должно произойти дальше.
– Вы говорите мне то, во что я хочу верить, и говорите с такой убежденностью, что я почти верю. В принципе, я могу уйти, довольный, а вы – заняться своими делами. Только вот… – Он тяжело вздохнул. – Я не вполне вам верю.
– Слушай, это мой гребаный дом! – Лютер вспылил, чувствуя, что сейчас нужны крайние меры. Человек по имени Брир расстегнул куртку. Под ней не было рубашки. В жир на его груди были воткнуты шпажки, пронзавшие соски поперек. Он протянул руку и вытащил две, но крови не было. Вооружившись этими стальными иглами, он зашаркал к нижним ступенькам.
– Я ничего не сделал, – взмолился Лютер.
– Это по вашим словам.
Пожиратель Бритв начал подниматься по лестнице. Ненапудренные груди были безволосыми и желтоватыми.
– Подождите!
Услышав крик Лютера, Брир остановился.
– Да? – сказал Мамулян.
– Держи его подальше от меня!
– Если тебе есть что мне сказать, выкладывай. Я более чем готов слушать.
Лютер кивнул. На лице Брира отразилось разочарование. Лютер с трудом сглотнул, прежде чем заговорить. Ему заплатили целое состояние, чтобы он не говорил того, что собирался сказать, но Уайтхед не предупредил его, что все будет так. Он ожидал толпы любопытных репортеров, вероятно, выгодного предложения, чтобы его история попала в воскресные газеты, но не этого: не страшилища с кукольным лицом и бескровными ранами. Ради всего святого, существует предел молчанию, которое можно купить за любые деньги.
– Что ты хочешь сказать? – спросил Мамулян.
– Он не умер, – ответил Лютер. Ну вот, это было не так уж трудно, да? – Все подстроено. Только два или три человека знали: я был одним из них.
– Почему ты?
Лютер не был в этом уверен.
– Полагаю, он мне доверял, – сказал он, пожимая плечами.
– Ах.
– Кроме того, кто-то должен найти тело, и я был самым правдоподобным кандидатом. Он просто хотел обставить побег как следует. Начать все сначала там, где его никогда не найдут.
– И где же это?
Лютер покачал головой.
– Не знаю. Наверное, там, где никто не знает его в лицо. Он никогда мне не говорил.
– Должно быть, он намекнул.
– Нет.
Брир воспрянул духом от сдержанности Лютера; его взгляд просветлел.
– Ну же, – уговаривал Мамулян. – Ты указал мне кладезь – что плохого в том, чтобы поведать и остальное?
– Больше ничего нет.
– Зачем причинять себе боль?
– Он мне ничего не сказал!  – Брир сделал шаг вверх по лестнице, потом еще один, и еще.
– Он, должно быть, дал тебе какую-то идею, – сказал Мамулян. – Подумай! Думай! Ты сказал, что он тебе доверял.
– Не так сильно! Эй, держи его подальше от меня, ладно?
Иглы блеснули.
– Ради бога, держи его подальше от меня!

* * *

Пожалеть стоило о многом. Во-первых, о том, что один человек мог с улыбкой творить с другим подобную жестокость. Во-вторых, о том, что Лютер ничего не знал. Его запас информации был, как он и утверждал, строго ограничен. Но к тому времени, как Европеец убедился в невежестве Лютера, его уже было не спасти. Ну, не совсем так. Оставался вариант с воскрешением. Но у Мамуляна были дела поважнее, чтобы тратить на него убывающие силы, и, кроме того, позволить шоферу остаться мертвым было единственным способом компенсировать страдания, которые он перенес напрасно.
– Джозеф, Джозеф, Джозеф… – с упреком проговорил Мамулян.
И тьма потекла дальше.

X. Ничто. И после

54

Обеспечив себя всем необходимым для долгого бдения у дома на Калибан-стрит – чтивом, едой, питьем, – Марти вернулся туда и просидел почти всю ночь с бутылкой «Чивас Регал» и радиоприемником в машине. Незадолго до рассвета он бросил дежурство и, пьяный, вернулся в свою комнату, проспав почти до полудня. Проснувшись, он почувствовал, что его голова стала размером с воздушный шар и так же сильно раздута, но в предстоящем дне была цель. Канзас больше не снился – только дом и Карис, запертая в нем.
Позавтракав гамбургерами, он вернулся на Калибан-стрит и припарковался достаточно далеко, чтобы быть незаметным, но в то же время достаточно близко, чтобы видеть все, что происходит. Следующие три дня, когда температура поднялась с семидесяти с чем-то до восьмидесяти пяти градусов по Фаренгейту, он провел там же. Иногда ему удавалось поспать несколько минут в машине, но чаще он возвращался в Килберн, чтобы урвать часок-другой. Похожая на топку улица стала ему знакома во всех настроениях. Он видел ее перед самым рассветом – мерцающую, обретающую плотность. Видел в середине утра, когда молодые жены с деловым видом провожали детей; в яркий полдень и вечером, когда сахарно-розовый свет заходящего солнца заставлял кирпич и шифер бликовать. Перед ним открылась частная и общественная жизнь калибанцев. Подверженный судорожным припадкам ребенок из дома номер шестьдесят семь, чей гнев был тайным пороком. Женщина из дома номер восемьдесят один, которая ежедневно принимала какого-то мужчину в двенадцать сорок пять. Ее мужа – полицейского, судя по рубашке и галстуку – каждый вечер встречали дома с пылом, прямо пропорциональным времени, которое жена и любовник проводили вместе в обед. И еще: дюжина, две дюжины историй, которые то переплетались, то снова разделялись.
Что касается самого дома, он время от времени замечал там оживление, но ни разу не заметил Карис. Шторы на средних окнах оставались задернутыми в течение всего дня и поднимались только ближе к вечеру, когда пик солнечной жары был позади. Единственное окно на верхнем этаже, казалось, постоянно закрыто изнутри ставнями.
Марти пришел к выводу, что в доме, кроме Карис, всего два человека. Один из них, конечно, Европеец. Второй – мясник, с которым они чуть не столкнулись в Приюте, убийца собак. Он приходил и уходил один, иногда два раза в день, обычно по каким-то пустяковым делам. Неприятное зрелище, с его слоем грима на лице, прихрамывающей походкой и лукавыми взглядами, которыми он одаривал играющих детей.
В эти три дня Мамулян не выходил из дома; по крайней мере, Марти этого не видел. Он мог мимолетно появиться у окна первого этажа, выглянув на залитую солнцем улицу, но такое случалось нечасто. И пока он был в доме, Марти знал, что лучше не затевать спасение. Никакое мужество – а он не обладал этим качеством в неограниченном количестве – не вооружило бы его против сил, которыми владел Европеец. Нет, он должен отсидеться и дождаться удобного случая.
На пятый день наблюдения, когда жара усилилась, удача улыбнулась ему. Около восьми пятидесяти вечера, когда на улицу опустились сумерки, к дому подъехало такси, и Мамулян, одетый для казино, сел в него. Почти час спустя другой мужчина появился в дверях, и хотя его лицо расплывалось в сгущающейся ночи, оно выражало голод. Марти проследил, как он запер дверь, потом оглядел тротуар, прежде чем тронуться в путь. Он подождал, пока неуклюжая фигура скроется за углом Калибан-стрит, и лишь тогда вышел из машины. Решив не рисковать ни малейшей ошибкой в этом первом и, вероятно, единственном шансе на спасение, подошел к углу, желая проверить, что мясник не просто совершает поздний вечерний моцион. Но массивная фигура точно направлялась в сторону города, держась теней. Только когда он совсем скрылся из виду, Марти вернулся в дом.
Все окна были заперты, задние и передние, света не видно. Может, шевельнулся червячок сомнений, ее даже не было дома; может, она ушла, пока он дремал в машине. Он молился, чтобы этого не случилось, и, молясь, открыл заднюю дверь с помощью ломика, купленного специально для этой цели. Еще у него был фонарик: подспорье для любого уважающего себя грабителя.
Внутри царила стерильная атмосфера. Марти начал обыскивать первый этаж, комнату за комнатой, решив быть как можно более систематичным. Сейчас было не время для непрофессионального поведения: никаких криков и суеты, просто осторожное, эффективное расследование. Все комнаты оказались пусты – ни людей, ни мебели. Несколько предметов, выброшенных предыдущими обитателями дома, скорее подчеркивали, чем смягчали ощущение запустения. Он поднялся на один пролет.
На втором этаже нашел комнату Брира. Там воняло – нездоровая смесь духов и прогорклого мяса. В углу стоял черно-белый телевизор с большим экраном, звук которого был приглушен до свистящего шепота – шла какая-то викторина. Ведущий беззвучно взвыл в притворном отчаянии от поражения конкурсанта. Трепещущий металлический свет падал на немногочисленную мебель в комнате: кровать с голым матрасом и несколькими грязными подушками; зеркало, прислоненное к стулу, сиденье которого было завалено косметикой и туалетной водой. На стенах висели фотографии, вырванные из книги о военных зверствах. Марти мельком взглянул на них, но детали, даже в неверном свете, были ужасны. Он закрыл дверь, отвернувшись от этого убожества, и попробовал открыть следующую. Это был туалет. За ним – ванная комната. Четвертая и последняя дверь на этом этаже располагалась в боковом коридорчике и была заперта на ключ. Он повернул ручку раз, другой, взад и вперед, затем прижал ухо к доскам, прислушиваясь к звукам изнутри.
– Карис?
Ответа не последовало, как и не было слышно никаких признаков присутствия.
– Карис? Это Марти. Ты меня слышишь? – Он снова загремел ручкой, на этот раз более яростно. – Это Марти.
Его охватило нетерпение. Она была там, за дверью; он был совершенно уверен в ее присутствии. Пнул дверь, скорее с досады, чем отчего-либо еще; затем, подняв пятку к замку, ударил каблуком изо всех сил. Дерево начало раскалываться под его натиском. Еще полдюжины ударов – и замок треснул; он навалился плечом на дверь и с силой распахнул ее.
В комнате ощущались ее запах, ее тепло. Но если не считать того и другого, помещение было почти пустым. Только ведро в углу и несколько пустых тарелок; разбросанные книги, одеяло, маленький столик, на котором лежали ее принадлежности: иглы, шприц, посудины, спички. Она лежала, свернувшись калачиком, в углу комнаты. Светильник с лампочкой низкого напряжения стоял в другом углу, абажур был частично задрапирован тканью, чтобы еще сильнее приглушить свет. На ней были только футболка и трусики. Вокруг валялись другие предметы одежды – джинсы, свитера, рубашки. Когда она подняла на него глаза, он увидел, что волосы прилипли к вспотевшему лбу.
– Карис.
Сначала она, казалось, не узнала его.
– Это я. Марти.
Легкая морщинка пробежала по блестящему лбу.
– Марти? – тихонько проговорила она. Потом нахмурилась еще сильнее: он даже не был уверен, что она его заметила. – Марти, – повторила она, и на этот раз имя, казалось, что-то значило для нее.
– Да, это я.
Он пересек комнату, направляясь к ней, и она, казалось, была почти шокирована его внезапным приближением. Ее глаза распахнулись, и в них появилось узнавание, сопровождаемое страхом. Она приподнялась, футболка прилипла к ее потному торсу. Сгиб ее руки был проколот и покрыт синяками.
– Не подходи ко мне.
– Что случилось?
– Не подходи ко мне.
Он отступил на шаг, услышав свирепость приказа. Что, черт возьми, они с ней сделали?
Карис села прямо и опустила голову между ног, упершись локтями в колени.
– Подожди… – сказала она все еще шепотом.
Ее дыхание стало очень ровным. Он ждал, впервые осознав, что комната гудит. Возможно, не только комната: возможно, этот вой – будто где-то в здании гудел генератор – стоял в воздухе с тех пор, как он вошел. Если так, то Марти этого не заметил. Теперь звук раздражал его, пока он ждал, чтобы она закончила ритуал, которым была занята. Едва уловимый, но такой всепроникающий, что уже через несколько секунд невозможно было понять, не было ли это чем-то большим, нежели просто нытье во внутреннем ухе. Он с трудом сглотнул: в носовых пазухах щелкнуло. Монотонный звук не исчез.
Наконец Карис подняла голову.
– Все в порядке, – сказала она. – Его здесь нет.
– Я мог бы тебе это сказать. Он ушел из дома два часа назад. Я видел, как он уехал.
– Ему не нужно быть здесь физически, – сказала она, потирая затылок.
– С тобой все в порядке?
– Я в порядке. – Судя по тону, они виделись только вчера. Он почувствовал себя глупо, будто его облегчение, желание схватить ее и убежать были неуместны, даже излишни.
– Нам пора, – сказал он. – Они могут вернуться.
Она покачала головой.
– Бесполезно.
– В каком смысле бесполезно?
– Если бы ты знал, на что он способен.
– Поверь мне, я видел.
Он подумал о Белле, бедной мертвой Белле с ее щенками, сосущими гниль. Он видел достаточно, и даже больше.
– Бесполезно пытаться убежать, – настаивала она. – У него есть доступ к моей голове. Я для него – открытая книга.
Это было преувеличением. Он все меньше мог контролировать ее. Но она устала от борьбы, почти так же устала, как Европеец. Иногда она задавалась вопросом, не заразил ли он ее своей усталостью от мира, не остался ли в коре ее головного мозга его отпечаток, искажающий всякую возможность осознанием того, что она преходяща. Теперь она видела это в Марти, чье лицо ей снилось, чье тело она хотела. Видела, как он будет стареть, усыхать и умирать, как все усохнет и умрет. Зачем вообще вставать, спрашивала болезнь в ее организме, если лишь вопрос времени, когда ты снова упадешь?
– А ты не можешь его заблокировать? – спросил Марти.
– Я слишком слаба, чтобы сопротивляться ему. С тобой я буду еще слабее.
– Но почему? – Это замечание повергло его в ужас.
– Как только я расслаблюсь, он прорвется. Понимаешь? В тот момент, когда я отдамся во власть чего-нибудь или кого-нибудь, он сможет проникнуть в меня.
Марти вспомнил лицо Карис на подушке и то, как на безумный миг другое лицо, казалось, выглянуло сквозь ее пальцы. Последний Европеец уже тогда наблюдал за ними, разделяя опыт. Ménage à trois для мужчины, женщины и вселившегося духа. Подобная непристойность затронула в нем более глубокие струны гнева: не поверхностную ярость праведника, а глубокое неприятие Европейца со всем его декадентством. Что бы ни случилось в результате, его не уговорят оставить Карис на попечение Мамуляна. Если понадобится, он утащит ее против ее воли. Когда она выйдет из этого гудящего дома, где от тоски со стен облезают обои, она вспомнит, как хороша может быть жизнь; он заставит ее вспомнить. Он снова шагнул к ней и опустился на корточки, чтобы дотронуться до нее. Она вздрогнула.
– Он занят, – успокоил ее он, – он в казино.
– Он убьет тебя, – просто сказала она, – если узнает, что ты был здесь.
– Он убьет меня, что бы ни случилось. Я вмешался, видел его нору и собираюсь испортить ее, прежде чем мы уйдем, просто чтобы он помнил меня.
– Делай, что хочешь, – пожала она плечами. – Решай сам. Но оставь меня в покое.
– Значит, папа был прав, – с горечью сказал Марти.
– Папа? Что он тебе сказал?
– Что ты все это время хотела быть с Мамуляном.
– Нет.
– Ты хочешь быть похожей на него!
– Нет, Марти, нет!
– Полагаю, он поставляет самую качественную наркоту, а? А я не могу, правда? – Она не отрицала этого, просто глядела угрюмо. – Какого хрена я здесь делаю? – сказал он. – Ты счастлива, не так ли? Господи, ты же счастлива.
Было смешно думать, как он неправильно понял политику этого спасения. Она была довольна лачугой, пока ее снабжали, а разговоры о вторжениях Мамуляна – показуха. В глубине души она могла простить ему все преступления, которые он совершал, лишь бы наркотики продолжали поступать.
Он встал.
– Где его комната?
– Нет, Марти.
– Я хочу посмотреть, где он спит. Ну?
Она приподнялась, упираясь в него. Ее руки были горячими и влажными.
– Пожалуйста, уходи, Марти. Это не игра. Это все не будет прощено, когда мы придем к концу, понимаешь? Это даже не прекращается, когда ты умираешь. Понимаешь, о чем я говорю?
– О да, – сказал он, – я понимаю.
Он положил ладонь ей на лицо. Ее дыхание было кислым. Его тоже, подумал он, если бы не виски.
– Я больше не невинный человек. Я знаю, что происходит. Не все, но достаточно. Я видел вещи, которые молюсь никогда больше не увидеть; я слышал истории… Господи, я понимаю.
Как он мог внушить ей это достаточно убедительно?
– Я испуган до усрачки. Никогда в жизни мне не было так страшно.
– У тебя есть на то причины, – холодно сказала она.
– Тебе есть дело до того, что с тобой случится?
– Не особенно.
– Я найду тебе наркоту, – сказал он. – Если это все, что удерживает тебя здесь, я достану.
Неужели сомнение мелькнуло на ее лице? Он усилил натиск.
– Я видел, как ты искала меня на похоронах.
– Ты там был?
– Зачем искала, если не хотела, чтобы я пришел?
Она пожала плечами.
– Даже не знаю. Я думала, может, ты уехал с папой.
– Ты хочешь сказать, умер?
Она нахмурилась, глядя на него.
– Нет. Уехал. Куда бы он ни отправился.
Потребовалось некоторое время, чтобы до него дошли ее слова. Наконец он сказал:
– Ты хочешь сказать, что он жив?
Она тряхнула головой.
– Я думала, ты знаешь. Принял участие в его побеге.
Конечно, старый ублюдок не был мертв. Великие люди не могут просто лечь и испустить дух за кулисами. Они ждут своего часа в середине действия – почитаемые, оплакиваемые и поносимые, – прежде чем появиться, чтобы сыграть финальную сцену или что-то в этом духе. Сцену смерти, свадьбы.
– Где же он? – спросил Марти.
– Я не знаю, Мамулян тоже. Он пытался заставить меня найти его, как я нашла Тоя, но я не могу этого сделать, потеряла концентрацию. Однажды я даже пыталась найти тебя. Это было бесполезно. Я с трудом соображала, как пройти дальше входной двери.
– Но ты нашла Тоя?
– Это было в самом начале. А теперь… я устала. Я говорю ему, что это больно. Будто что-то вот-вот сломается внутри меня.
Боль, вспомнившаяся и настоящая, отразилась на ее лице.
– И ты все еще хочешь остаться?
– Скоро все закончится. Для всех нас.
– Пойдем со мной. У меня есть друзья, которые нам помогут, – обратился он к ней, сжимая ее запястья. – Боже милосердный, неужели ты не видишь, что я нуждаюсь в тебе? Пожалуйста. Ты мне нужна.
– От меня никакого толку. Я слаба.
– Я тоже слаб. Мы сто́им друг друга.
Эта циничная мысль, казалось, доставила ей удовольствие. Она на мгновение задумалась, прежде чем очень тихо произнести:
– Может, ты прав.
Ее лицо было лабиринтом нерешительности, наркотического дурмана и сомнения. Наконец она сказала:
– Я оденусь.
Он крепко обнял ее, вдыхая запах немытых волос и зная, что эта первая победа может быть его единственной, но тем не менее ликуя. Она мягко высвободилась из его объятий и занялась приготовлениями к отъезду. Он наблюдал за ней, пока она натягивала джинсы, но ее застенчивость вынудила оставить ее в покое. Он вышел на лестничную площадку. Вне ее присутствия гул заполнил его уши; теперь, как ему показалось, он был громче, чем раньше. Включив фонарик, Марти поднялся по последнему лестничному пролету в комнату Мамуляна. С каждым шагом вой становился громче: он звучал в досках лестницы и в стенах – живое присутствие.
На верхней площадке была всего одна дверь; комната за ней, видимо, занимала весь верхний этаж. Мамулян, прирожденный аристократ, выбрал для себя лучшее место. Дверь оставалась открытой – Европеец не боялся незваных гостей. Когда Марти толкнул ее, она качнулась внутрь на несколько дюймов, но слабый луч фонарика не смог проникнуть дальше, чем на расстояние вытянутой руки в темноту за ней. Он стоял на пороге, как ребенок, застывший в нерешительности перед аттракционом «Поезд-призрак».
Косвенным образом сблизившись с Мамуляном, он начал испытывать сильное любопытство по отношению к этому человеку. В этом, несомненно, был вред, возможно, перспектива ужасного насилия. Но точно так же, как лицо Мамуляна появилось под лицом Карис, под лицом самого Европейца могло скрываться еще одно. Возможно, даже много. Полсотни лиц, каждое из которых было еще более странным, чем предыдущее, уходили в некую эпоху, более древнюю, чем Вифлеем. Он должен был хоть разок взглянуть, верно? Всего один взгляд, как в старые добрые времена. Опоясав чресла, он шагнул вперед, в живую темноту комнаты.
– Марти!
Что-то мелькнуло перед ним, пузырь лопнул в его голове, когда Карис позвала его.
– Марти! Я готова!
Гул в комнате будто усилился, когда он вошел. Теперь, когда он шагнул назад, звук понизился до разочарованного стона. «Не уходи , – казалось, вздохнуло что-то. – Зачем уходить? Она может подождать. Пусть подождет. Побудь немного здесь и посмотри, что можно увидеть ».
– У нас нет времени, – сказала Карис.
Почти рассерженный тем, что его позвали, Марти закрыл дверь и спустился вниз.
– Я плохо себя чувствую, – сказала она, когда он присоединился к ней на нижней площадке.
– Это он? Он пытается добраться до тебя?
– Нет. У меня просто кружится голова. Я не понимала, что так ослабела.
– Снаружи ждет машина, – сказал он, предлагая поддерживающую руку. Она отмахнулась от него.
– Там пакет с моими вещами. В комнате.
Он вернулся за вещами и уже поднимал их, когда она издала жалобный звук и споткнулась на лестнице.
– С тобой все в порядке?
– Да, – ответила она. Когда он появился на лестнице рядом с ней, держа мешок из наволочки в руке, она обратила к нему пепельно-серое лицо: – Дом хочет, чтобы я осталась, – прошептала она.
– Сделаем это потихоньку, – сказал он и пошел впереди, опасаясь, что она снова споткнется. Они добрались до коридора без дальнейших происшествий.
– Мы не сможем пройти через парадную дверь, – сказала она. – Она заперта на два замка снаружи.
Когда они возвращались через холл, услышали безошибочно узнаваемый звук открывающейся задней двери.
– Черт, – пробормотал Марти себе под нос. Он отпустил руку Карис, скользнул в полумрак к входной двери и попытался открыть ее. Как и предупреждала Карис, она была заперта на два замка. Паника поднималась в нем, но в ее смятении тихий голос, который, как он знал, был голосом комнаты, сказал: «Не надо беспокоиться. Иди ко мне. Будь в безопасности со мной. Спрячься во мне ». Он отбросил искушение в сторону. Лицо Карис было повернуто к нему.
– Это Брир, – выдохнула она. Убийца собак был на кухне. Марти слышал его, чувствовал его запах. Карис похлопала Марти по рукаву и указала на запертую дверь под лестницей. Подвал, догадался он. Бледная в темноте, она указала вниз. Он молча кивнул.
Брир, занятый каким-то делом, напевал себе под нос. Странно было думать, что он счастлив, этот неуклюжий мясник; достаточно доволен своей участью, чтобы петь.
Карис отодвинула засов на двери подвала. Ступеньки, тускло освещенные светом из кухни, вели вниз, в яму. Запах дезинфицирующего средства и древесной стружки: здоровые запахи. Они крались вниз по лестнице, съеживаясь от каждого царапающего звука, от каждой скрипучей ступеньки. Но Пожиратель Бритв был слишком занят, чтобы услышать. Никакого воя погони. Марти закрыл за ними дверь подвала, отчаянно надеясь, что Брир не заметит, что засовы отодвинуты, и прислушался.
Через некоторое время послышался звук льющейся воды, затем звон чашек, возможно, чайника: чудовище заваривало ромашку.
Чувства Брира были уже не так остры, как раньше. Летняя жара сделала его вялым и слабым. Его кожа воняла, волосы выпадали, кишечник теперь почти не двигался. Ему нужен отдых, решил он. Как только Европеец найдет Уайтхеда и расправится с ним – а это, несомненно, вопрос нескольких дней, – он отправится поглядеть на северное сияние. Это означало оставить его гостью – он чувствовал ее присутствие в считаных футах от себя, – но к тому времени она все равно потеряет привлекательность. Он стал еще более непостоянным, чем раньше, а красота преходяща. Через две-три недели – в прохладную погоду от прелести не остается и следа.
Он сел за стол и налил себе ромашкового чая. Запах, когда-то доставлявший ему огромную радость, был слишком тонким для его упрямых носовых пазух, но он пил ради традиции. Позже он поднимется в свою комнату и посмотрит мыльные оперы, которые так любил; может, заглянет к Карис и понаблюдает за ней, пока она спит; заставит ее, если она проснется, отлить в его присутствии. Погрузившись в мечтания о туалетном обучении, он сидел и потягивал чай.
Марти надеялся, что мужчина уйдет к себе с напитком, оставив им доступ к задней двери, но Брир предпочел оставаться на месте какое-то время.
Он снова потянулся в темноте к Карис. Она стояла на лестнице позади него, дрожа с головы до ног, как и он. По глупости он оставил свой ломик, единственное оружие, где-то в доме, возможно в комнате Карис. Если дело дойдет до драки лицом к лицу, он будет безоружен. Хуже того, время шло. Как скоро Мамулян вернется домой? При этой мысли у него упало сердце. Он скользнул вниз по лестнице, держась руками за холодный кирпич стены, мимо Карис, вглубь самого подвала. Возможно, здесь есть какое-нибудь оружие. Даже, надежда из надежд, еще один выход из дома. Однако света было очень мало. Он не видел ни одной щели, которая указывала бы на люк или угольный лаз. Убедившись, что находится вне прямой линии с дверью, он включил фонарик. Подвал был не совсем пуст. Его разделили искусственной стеной из натянутого брезента.
Он положил руку на низкую крышу и осторожными шажками двинулся через подвал, цепляясь за трубы на потолке для равновесия. Откинул брезент в сторону и направил луч фонарика в пространство за ним. Когда он это сделал, его желудок подскочил ко рту. Почти раздался крик; Марти подавил его за мгновение до того, как тот вырвался.
В ярде или двух от того места, где он застыл, стоял стол. За ним сидела девочка. Она пристально смотрела на него.
Он приложил пальцы ко рту, чтобы заставить ее замолчать, прежде чем она закричит. Но в этом не было необходимости. Она не двигалась и не говорила. Остекленевший взгляд на ее лице не был признаком умственной отсталости. Теперь он понял, что ребенок мертв. На ней была пыль.
– О Господи, – сказал он очень тихо.
Карис услышала его. Она повернулась и направилась к подножию лестницы.
– Марти? – выдохнула она.
– Не подходи, – сказал он, не в силах оторвать глаз от мертвой девочки. Поглядеть можно было не только на тело. На столе перед ней лежали ножи и тарелка, на коленях – аккуратно расправленная салфетка. На тарелке, как он заметил, лежало мясо, нарезанное тонкими ломтиками, словно поработал мастер-мясник. Он прошел мимо тела, стараясь ускользнуть от пристального взгляда. Проходя мимо стола, он смахнул шелковую салфетку; она скользнула между ног девочки.
Пришли два ужаса, жестокие близнецы, один на другом. Салфетка аккуратно прикрывала место на внутренней стороне бедра девочки, с которого было вырезано мясо на ее тарелке. В тот же миг пришло еще одно осознание: он ел такое мясо, по наущению Уайтхеда, в комнате поместья. Это было вкуснейшее лакомство; он не оставил на тарелке ни крупицы.
Его охватила тошнота. Он выронил фонарик, пытаясь побороть тошноту, но она была вне его физического контроля. Горький запах желудочной кислоты наполнил подвал. В одночасье от этого безумия не осталось ни укрытия, ни помощи, кроме как выблевать его и принять последствия.
Наверху Пожиратель Бритв поднялся из-за стола, отодвинул стул и вышел из кухни.
– Кто? – резко спросил он хриплым голосом. – Кто внизу?
Он безошибочно подошел к двери подвала и распахнул ее. Мертвый флуоресцентный свет хлынул вниз по лестнице.
– Кто там? – сказал он снова и начал спускаться вниз в погоне за светом: его ноги грохотали по деревянным ступеням. – Что ты делаешь?  – Он кричал, его голос был на грани истерики. – Тебе нельзя сюда спускаться! 
Марти поднял голову – она кружилась от нехватки воздуха, – и увидел Карис, идущую к нему через подвал: ее глаза остановились на картине за столом, но она сохранила восхитительное самообладание, не обращая внимания на труп и потянувшись за ножом и вилкой, которые лежали рядом с тарелкой. Она схватила то и другое, в спешке сдернув скатерть. Яство полетело на пол; ножи со звоном упали рядом.
Брир остановился у подножия лестницы, взирая на осквернение своего храма. Теперь, потрясенный, он несся к неверным, его размеры придавали атаке устрашающий импульс. Крошечная по сравнению с ним, Карис полуобернулась, когда он с ревом попытался ее схватить. Ее заслонили. Марти не мог понять, кто где находится. Но замешательство длилось всего несколько секунд. Затем Брир поднял свои серые руки, будто хотел оттолкнуть Карис, его голова качалась взад-вперед. Из него вырвался вой, больше похожий на жалобу, чем на боль.
Карис увернулась от его беспорядочных ударов и скользнула в сторону, подальше от опасности. Нож и вилка, которые она держала в руках, исчезли. Брир наткнулся прямо на них. Однако он, казалось, не замечал их присутствия у себя в животе. Он беспокоился о девочке, чье тело прямо в тот момент заваливалось набок, чтобы рухнуть безвольной кучей на пол. Он бросился утешать ее, из-за своих мук не обращая внимания на осквернителей. Карис заметила Марти с грязным лицом – он с трудом выпрямился, держась за потолочные трубы.
– Шевелись!  – крикнула она ему. Она ждала достаточно долго, чтобы убедиться, что он ответил, и направилась к лестнице. Поднимаясь по ступенькам к свету, она услышала, как Пожиратель Бритв позади него кричит:
– Нет! Нет!
Она оглянулась через плечо. Марти добрался до нижней ступеньки лестницы как раз в тот момент, когда Брир схватил его своими ухоженными, надушенными и смертельно опасными ручищами. Марти ударил не целясь, Брир его выпустил. Однако это была минутная передышка, не более. Марти был уже на полпути к лестнице, когда нападавший снова бросился за ним. Макияж на лице, выглядывавшем из глубин подвала, так размазался, черты так исказились от ярости, что едва ли их можно было назвать человеческими.
На этот раз Брир схватил Марти за брюки, пальцы глубоко впились в кожу и мышцы. Марти взвизгнул, когда ткань порвалась и потекла кровь. Он протянул руку Карис, которая отдала все силы, что у нее оставались, на борьбу, и потянула Марти к себе. Брир, плохо удерживая равновесие, потерял хватку, и Марти, спотыкаясь, поднялся по лестнице, толкая Карис впереди себя. Она вывалилась в коридор, и Марти последовал за ней, Брир – за ним по пятам. На верхней площадке лестницы Марти вдруг обернулся и пнул его. Пятка ударила в пробитый живот Пожирателя Бритв. Брир упал навзничь, цепляясь руками за воздух в поисках опоры, но ее не было. Ногти ухитрились царапнуть кирпичную кладку, когда он упал и тяжело рухнул вниз по ступенькам, ударившись о каменный пол подвала с ленивым глухим ударом. Там, распластавшись, он лежал неподвижно – раскрашенный великан.
Марти захлопнул за ним дверь и запер ее на засов. Его слишком тошнило, чтобы посмотреть на рану на ноге, но по теплу, пропитавшему носок и ботинок, понял, что она сильно кровоточит.
– Ты не могла бы… достать что-нибудь… – сказал он. – Просто чтобы прикрыть ее?
Слишком запыхавшись, чтобы ответить, Карис кивнула и свернула за угол, в кухню. На сушильной доске лежало полотенце, но оно было слишком грязным, чтобы использовать его на открытой ране. Она начала искать что-то чистое, пусть и примитивное. Им пора было уходить; Мамулян не проведет вне дома всю ночь.
В коридоре Марти прислушивался, не доносится ли из подвала какой-нибудь звук. Он ничего не слышал.
Однако в комнату проник еще один шум, о котором он почти забыл. Гул дома вернулся в его голову, и этот мягкий голос вплетался в него, как сонное подводное течение. Здравый смысл подсказывал, что лучше отгородиться от такого. Но когда он прислушался, пытаясь разобрать слова, казалось, тошнота и боль в ноге утихли.
На спинке кухонного стула Карис нашла одну из темно-серых рубашек Мамуляна. Европеец был очень щепетилен в вопросах прачечного обслуживания. Рубашку недавно выстирали – идеальная повязка. Она разорвала ее, хотя тончайший хлопок сопротивлялся, затем намочила кусок в холодной воде, чтобы промыть рану, а из оставшейся ткани сделала полоски, чтобы перевязать ногу. Закончив, она вышла в коридор. Но Марти там не было.

55

Он должен был увидеть. Или если способность видеть не поможет (что вообще такое ви́дение – лишь проявление чувственной стороны бытия), он научится новому способу познания. Это было обещание, которое комната шептала ему на ухо: новое знание и способ его обрести. Он полз вверх по перилам, перебирая руками, все меньше осознавая боль, пока карабкался в гудящую темноту. Ему так хотелось прокатиться на поезде-призраке. Там были сны, которых он никогда не видел, и у него никогда не будет шанса увидеть их снова. Кровь захлюпала у него в ботинке, и он рассмеялся. В ноге началась судорога, но он не обратил на это внимания. Последние ступеньки были впереди: он поднимался по ним с упорным трудом. Дверь была приоткрыта.
Он добрался до верха лестницы и захромал к ней.

Хотя в подвале было совершенно темно, это почти не беспокоило Пожирателя Бритв. Прошло много недель с тех пор, как глаза служили ему так же хорошо, как раньше: он научился заменять зрение осязанием. Он встал и попытался собраться с мыслями. Скоро Европеец вернется домой. Будет наказание за то, что он оставил дом без присмотра и позволил побегу состояться. Хуже того, он не увидит девушку и больше не сможет смотреть, как она испускает воду, эту ароматную воду, которую он хранил для особых случаев. Он был в отчаянии.
Он даже сейчас слышал ее шаги в коридоре наверху; она поднималась по лестнице. Ритм ее крошечных ножек был ему знаком, он слушал долгие ночи и дни, как она ходит взад-вперед по своей камере. Перед его мысленным взором потолок подвала стал прозрачным; он смотрел вверх между ее ног, когда она поднималась по лестнице; роскошная щель зияла. Его злило, что он теряет их обеих. Она была стара, конечно, не так, как милашка за столом или другие на улице, но были времена, когда ее присутствие было единственным, что удерживало его от безумия.
Он пошел назад, спотыкаясь в кромешной тьме, по направлению к своей маленькой пожирательнице самой себя, чей ужин так грубо прервали. Прежде чем он добрался до нее, его нога пнула один из ножей для разделки мяса, которые он оставил на столе, если она захочет угоститься. Он опустился на четвереньки и принялся шарить по земле, пока не нашел нож, а потом пополз вверх по лестнице и принялся рубить дерево там, где, судя по свету, пробивавшемуся сквозь дверную щель, находились засовы.

* * *

Карис не хотела снова подниматься на верхний этаж. Там было слишком много всего, чего она боялась. Скорее намеки, чем факты, но достаточно, чтобы сделать ее слабой. Почему Марти поднялся наверх – а это было единственное место, куда он мог пойти, – она не имела ни малейшего понятия. Пусть он и заявлял, что разобрался в ситуации, ему еще многому предстояло научиться.
– Марти? – позвала она у подножия лестницы, надеясь, что он появится наверху, улыбнется и, прихрамывая, спустится, чтобы ей не пришлось подниматься за ним. Но ее вопрос был встречен молчанием, и время текло своим чередом. Европеец мог появиться в дверях в любой момент.
Она неохотно начала подниматься по ступенькам.

До сих пор Марти ничего не понимал. Он был девственником, живущим в невинном мире, не познавшим этого глубокого и волнующего проникновения не только внутрь тела, но и внутрь разума. Воздух в комнате сомкнулся вокруг его головы, как только он вошел туда. Пластины черепа, казалось, скрежетали друг о друга; голос комнаты, больше не нуждавшийся в шепоте, кричал в его мозгу: «Так ты пришел? Конечно, ты пришел. Добро пожаловать в Страну чудес».  Он смутно сознавал, что эти слова произносит его собственный голос. Наверное, это был его голос с самого начала. Он разговаривал сам с собой как сумасшедший. Несмотря на то, что теперь он разгадал трюк, голос раздался снова, на этот раз тише: «Прекрасное место, чтобы найти себя, не так ли? »
Услышав вопрос, он огляделся. Смотреть было не на что, даже на стены. Если в комнате и были окна, то они герметично закрыты. Здесь не было места ни одной частичке внешнего мира.
– Я ничего не вижу, – пробормотал он в ответ на похвальбу комнаты.
Голос засмеялся, и он засмеялся вместе с ним.
«Здесь нечего бояться , – сказало оно. Затем, после ухмыляющейся паузы: – Здесь кругом ничто ».
И это было правильно, не так ли? Полное ничто. Не только темнота лишала его зрения, но и сама комната. Он легкомысленно оглянулся через плечо: он больше не мог видеть дверь позади, хотя знал, что оставил ее открытой, когда вошел. В комнату должен был проникнуть хотя бы слабый свет с нижнего этажа. Но это освещение было сожрано, как и луч его фонарика. Удушливый серый туман так плотно прижимался к глазам, что даже если бы он поднял руку, ничего бы не увидел.
«С тобой все в порядке , – успокаивала его комната. – Здесь нет судей, здесь нет решеток ».
– Я что, ослеп? – спросил он.
«Нет , – ответила комната. – Ты впервые прозрел ».
– Мне… это… не нравится.
«Конечно, не нравится. Но со временем ты научишься. Жизнь – это не для тебя. Призраки призраков – вот кто такие живые. Тебе хочется прилечь; покончить с этим карнавалом. Ничто – вот в чем суть, дружок ».
– Я хочу уйти.
«По-твоему, я лгу? »
– Я хочу уйти… пожалуйста.
«Здесь ты в безопасности ».
– Пожалуйста.
Он шагнул вперед, не понимая, в какой стороне дверь. Впереди или сзади? Раскинув руки перед собой, как слепой на краю обрыва, он пошатнулся, ища точку опоры. Это было совсем не то приключение, о котором он думал; это было ничто. «Ничто – вот в чем суть ». Безграничное нигде , в которое он вступил, не имело ни расстояния, ни глубины, ни севера, ни юга. И все снаружи – лестница, лестничная площадка, ступеньки под ней, коридор, Карис – все было похоже на вымысел. Реальность сна, а не истинное место. Не было другого настоящего места, кроме этого. Все, что он пережил и испытал; все, чем наслаждался; все, отчего страдал, было иллюзорным. Страсть – это прах. Оптимизм, самообман. Теперь он сомневался даже в воспоминаниях о чувствах: текстурах, температурах. Цвет, форма, узор. Все это – отвлекающие маневры, игры разума, нацеленные на сокрытие невыносимого нуля . А почему бы и нет? Если слишком долго смотреть в бездну, можно сойти с ума.
«А ты точно не обезумел? » – поинтересовалась комната, смакуя эту мысль.
Всегда, даже в самые мрачные минуты (лежа на койке в душной, как теплица, камере и слушая, как человек внизу всхлипывает во сне), ему было чего ждать: письма, рассвета, освобождения, проблеска смысла.
Но здесь смысл был мертв . Будущее и прошлое мертвы . Любовь и жизнь мертвы . Даже смерть мертва, потому что все, что возбуждало эмоции, было здесь нежеланным. Только ничто: отныне и вовеки веков – ничто.
– Помогите, – сказал он, ощущая себя потерянным ребенком.
«Иди к черту », – почтительно ответила комната, и впервые в жизни он понял, что это значит.

На второй площадке Карис остановилась. Она слышала голоса; нет, если прислушаться как следует – один и тот же голос. Марти говорил сам с собой, отвечая на вопросы. Трудно было понять, откуда доносился обмен репликами: слова звучали будто повсюду и нигде. Она заглянула в свою комнату, потом – в комнату Брира. Наконец, собрав все силы на случай повторения кошмара, сунула нос в ванную. Его нигде не было. От неприятного вывода никуда не денешься. Он поднялся наверх, в комнату Мамуляна.
Когда она пересекла лестничную площадку и направилась к лестнице, ведущей на верхний этаж, ее внимание привлек еще один звук: где-то внизу кто-то рубил доски. Она сразу поняла, что это Пожиратель Бритв. Он пришел в себя и ему не терпелось добраться до нее. Кто бы мог подумать, что скрывается в этом доме с его непритязательным фасадом. Потребовался бы еще один Данте, чтобы описать его глубины и высоты: мертвые дети, Пожиратели Бритв, наркоманы, сумасшедшие и все такое. Несомненно, звезды, висевшие над ним в зените, извивались в своих оправах; в земле под ним сворачивалась магма.
В комнате Европейца Марти вскрикнул в недоумении и мольбе. Выкрикивая его имя в ответ и моля Бога, чтобы он услышал ее, она взбежала на верхнюю ступеньку лестницы и с замирающим сердцем подошла к двери.

* * *

Он упал на колени; от инстинкта самосохранения осталась единственная оборванная и безнадежная мысль, серая на сером. Даже голос умолк. Ему наскучила болтовня. Кроме того, урок был преподан как следует. «Ничто – вот в чем суть », – сказал он и показал Марти, почему и как; точнее, откопал ту его часть, которая всегда это знала. Теперь ему оставалось лишь ждать, когда создатель этого изящного силлогизма придет и расправится с ним. Марти лег, сомневаясь, жив он или мертв, убьет его или воскресит тот, кто скоро придет, но уверенный в том, что лечь легче всего в этом, самом пустом из всех возможных миров.

Карис уже бывала в этом Нигде. Она дышала его безвкусным, бесполезным воздухом. Но за последние несколько часов она заметила кое-что за пределами его сухости. Сегодня были победы, возможно, не очень большие, но все же победы. Она подумала о том, как пришел Марти, и в его глазах было нечто большее, чем похоть. Это была победа, не так ли? Она добилась от него этого чувства, заработала его каким-то непостижимым образом. Она не будет побеждена этим последним угнетателем, затхлым зверем, который душит ее чувства. В конце концов, это лишь остаток Европейца. Его отторгнутая плоть, оставленная для украшения обиталища. Налет. Отбросы. В той же степени презренные, как и он сам.
– Марти, – сказала она. – Где ты?
– Нигде… – раздалось в ответ.
Она последовала на звук, спотыкаясь. Отчаяние давило на нее, настаивая на своем.

* * *

Брир на мгновение замер. Вдалеке он услышал голоса. Не мог разобрать слов, но смысл чисто академический. Главное, что они еще не сбежали. У него были планы на них, когда он выйдет, особенно на этого мужчину. Он разделит его на мелкие кусочки, так что даже мать родная не разберет, какая часть была пальцем, а какая – лицом.
Он принялся рубить с удвоенным рвением. Под его безжалостной атакой дверь начала раскалываться.

Карис последовала за голосом Марти сквозь туман, но он ускользнул от нее. Либо он двигался, либо комната каким-то образом обманывала ее, отражая его голос от стен или даже выдавая себя за него. Затем его голос позвал ее по имени, совсем рядом. Она повернулась в темноте, совершенно не ориентируясь. Двери, через которую она вошла, не было видно – она исчезла, как и окна. Кусочки ее решимости начали распадаться. Сомнение просочилось внутрь, ухмыляясь.
«Ну-ну. А ты кто такая? » – спросил кто-то. Возможно, она сама.
– Я знаю свое имя, – выдохнула она. Оно не одолеет ее таким образом. – Я знаю свое имя.
Она прагматик, черт побери! И не была склонна верить, что весь мир находится в ее голове. Вот почему она прибегла к белому : мир слишком реален. И вот теперь этот пар стоял у нее в ушах, говоря ей, что она – ничто, все – ничто, безымянная мерзость.
– Дерьмо, – сказала она ему. – Ты дерьмо. Его дерьмо!
Оно не удостоило ее ответом; она воспользовалась преимуществом, пока оно было.
– Марти. Ты меня слышишь? – Ответа не последовало. – Это лишь комната, Марти. Ты меня слышишь? Всего лишь комната! И только.
«Ты уже была во мне раньше , – напомнил ей внутренний голос. – Помнишь?» 
О да, она помнила. Где-то в этом тумане росло древо, она видела его в сауне. Это было цветущее уродливое дерево, и под ним она видела такие ужасные картины. Может, именно туда отправился Марти? Висел ли он на нем прямо сейчас, как новый фрукт?
Черт возьми, нет! Она не должна поддаваться таким мыслям. Это всего лишь комната. Она сможет найти стены, если сосредоточится, – вероятно, даже окно.
Не обращая внимания на препятствия, о которые было легко споткнуться, Карис повернула направо и прошла четыре шага, пять, пока ее вытянутые руки не уперлись в стену: она была потрясающе, великолепно прочной. Ха! Шел бы Мамулян на хрен вместе со своим древом! Посмотри, что она нашла. Карис уперлась ладонями в стену. Итак, налево или направо? Она подбросила воображаемую монету. Та упала орлом, и Карис начала красться влево.
«Нет, не надо », – прошептала комната.
– Попробуй остановить меня.
«И куда ты пойдешь?  – огрызнулось оно в ответ. – Разве что по кругу, снова и снова. Ты же всегда ходила по кругу, верно? Слабая, ленивая, нелепая женщина ».
– Ты называешь меня нелепой. Ты. Говорящий туман .
Стена, вдоль которой Карис неуклонно двигалась, казалось, тянулась все дальше и дальше. Через полдюжины шагов она начала сомневаться в теории, которую проверяла. Возможно, это все-таки управляемое пространство. Возможно, она удалялась от Марти вдоль новой «Китайской стены». Но она хваталась за холодную поверхность так же цепко, как альпинист за отвесную скалу. Если понадобится, она обойдет всю комнату, пока не найдет дверь, Марти или их обоих.
«Всего лишь мокрощелка, –  сказала комната. – Это все, что ты есть. Даже не можешь отыскать выход из такого маленького лабиринта. Лучше просто приляг и прими то, что тебе причитается, как положено хорошим мокрощелкам». 
Почувствовала ли она нотку отчаяния в этом новом нападении?
«Отчаяние?  – сказала комната. – Да оно мой дом родной. Мокрощелка». 
Она добралась до угла комнаты и повернула к следующей стене.
«Не смей ».
«Тебя забыла спросить», – подумала Карис.
«Я бы туда не пошла. О нет. Честное слово. Пожиратель Бритв уже наверху, рядом с тобой. Слышишь? Он всего в нескольких дюймах впереди. Нет, не надо! О, пожалуйста, не надо! Ненавижу запах крови». 
Чистой воды представление – все, на что оно способно. Чем сильнее панировала комната, тем сильнее росло воодушевление Карис.
«Стой! Ради твоего же блага! Стой! »
Голос в ее голове продолжал кричать, но руки уже отыскали окно. Вот какого открытия комната боялась.
«МОКРОЩЕЛКА! –  взвизгнула она. – Ты еще пожалеешь. Я тебе это гарантирую. О да, пожалеешь». 
Здесь не было ни занавесок, ни ставен; окно полностью заколочено, ничто не могло испортить совершенную пустоту. Пальцы Карис нащупали что-то на одной из досок: пришло время впустить в дом внешний мир. Однако дерево было крепко прибито гвоздями. Хотя она тянула, отдачи почти не чувствовалось.
– Шевелись, черт бы тебя побрал!
Доска заскрипела, посыпались щепки.
– Вот, – принялась уговаривать Карис. – Вот так, хорошо. – Свет – изломанная, неуверенная нить – просочился между досками. – Ну, давай… – ворковала Карис, не жалея сил. Верхние суставы ее пальцев выгнулись назад от попыток оторвать деревяшку, а ниточка света теперь расширилась до луча. Тот падал на нее, и сквозь пелену грязного воздуха она сумела различить очертания собственных рук.
Между досками пробивался не дневной свет. Только мерцание уличных фонарей и автомобильных фар, возможно, звездного света, телевизоров, чьи экраны сияли в дюжине домов вдоль Калибан-стрит. Впрочем, этого достаточно. Щель расширялась дюйм за дюймом, и комната обретала определенность: в ней проступали резкие очертания и плотные предметы.
Где-то в комнате Марти тоже почувствовал свет. Это раздражало его, будто кто-то распахнул весенним утром занавески в комнате умирающего. Он пополз по полу, пытаясь зарыться в туман, прежде чем тот рассеется, ища успокаивающий голос, который сказал бы ему, что вся суть – ничто. Но туман исчез. Марти бросили, свет падал все более широкими полосами. Он увидел женщину на фоне окна. Она оторвала одну доску и бросила ее вниз. Теперь она потянула за вторую.
– Иди к мамочке, – сказала она, и свет появился, вырисовывая ее в еще более тошнотворных деталях. Марти ничего подобного не желал; это было тяжким бременем, если на то пошло. От боли и раздражения он тихонько, со свистом, выдохнул.
Она повернулась к нему.
– Вот ты где, – сказала она, подходя к нему и поднимая его на ноги. – Нам нужно поторопиться.
Марти смотрел на комнату, которая теперь предстала во всей своей банальности. Матрас на полу, перевернутая фарфоровая чашка, рядом кувшин с водой.
– Проснись, – сказала Карис, встряхивая его.
Не хочу уходить, подумал он; нечего терять, если я останусь здесь – и снова придет серость.
– Ради бога, Марти! – завопила Карис. Снизу донесся скрежет дерева. Он идет, готовы мы или нет, подумала она.
– Марти, – крикнула она ему. – Ты меня слышишь? Это Брир.
Это имя будило ужас. Холодная девочка, сидящая за столом, накрытым ее собственным мясом. Его ужасная, невыразимая шутка. Образ вытряхнул туман из головы Марти. Существо, сотворившее этот ужас, находилось внизу; теперь он вспомнил все слишком хорошо; посмотрел на Карис ясными, хоть и полными слез глазами.
– Что случилось?
– Нет времени, – сказала она.
Он захромал за ней к двери. Она все еще несла одну из досок, которую вытащила из окна, с гвоздями на концах. Шум снизу нарастал: грохот расшатанной двери и разума.
Боль в разодранной ноге Марти, которую искусно притупляла комната, снова усилилась. Ему понадобилась поддержка Карис, чтобы спуститься по первому лестничному пролету. Они спустились вместе; его рука, окровавленная от прикосновения к ране, отмечала их проход на стене.
На середине второго лестничного пролета какофония из подвала прекратилась.
Они стояли неподвижно, ожидая следующего шага Брира. Снизу донесся тонкий скрип – Пожиратель Бритв широко распахнул дверь погреба. Кроме тусклого света из кухни, который должен был обогнуть несколько углов, прежде чем попасть в коридор, ничто не освещало сцену. Охотник и жертва, оба замаскированные темнотой, цеплялись за хрупкий миг, не зная, принесет ли следующий катастрофу. Карис оставила Марти позади и скользнула вниз по ступенькам к подножию лестницы. Ее ноги почти бесшумно ступали по ступенькам без ковра, но Марти, после того как лишился чувств в комнате Мамуляна, слышал каждый удар сердца.
В коридоре ничего не двигалось; Карис поманила Марти за собой. В проходе было тихо и, по-видимому, пусто. Брир рядом, она знала, но где? Он большой и громоздкий: такому трудно спрятаться. Возможно, молилась она, он все-таки не вырвался из подвала, а просто сдался, выдохся. Она шагнула вперед.
Пожиратель Бритв без предупреждения с ревом выскочил из гостиной. Разделочный нож опустился в стремительном взмахе. Карис удалось уклониться от удара, но она едва не потеряла равновесие. Рука Марти схватила ее за руку и оттащила в сторону от второго удара Брира. Сила атаки Пожирателя Бритв была так велика, что он пролетел мимо нее и врезался во входную дверь. Задребезжало стекло.
– Вон отсюда! – крикнул Марти, видя, что путь по коридору свободен. Но на этот раз Карис не собиралась бежать. Было время для бегства и время для конфронтации; вероятно, у нее никогда не будет другой возможности поблагодарить Брира за его многочисленные унижения. Она стряхнула руку Марти и перехватила деревянную дубинку, которую все еще держала, двумя руками.
Пожиратель Бритв выпрямился, нож все еще был в его руке, и теперь он сделал яростный шаг к ней. Однако она предотвратила нападение – подняла доску и, подбежав к Бриру, нанесла удар сбоку по голове. Его шея, уже треснувшая во время падения, сломалась. Гвозди в дощечке пронзили череп, и Карис была вынуждена расстаться с оружием, оставив его прикрепленным, как пятая конечность, сбоку от головы нападавшего. Он упал на колени. Его дрожащая рука выронила нож, в то время как другая схватилась за доску и сорвала ее с головы. Карис радовалась темноте: брызги крови и дробь, которую его ноги выбивали на голых досках, были более чем достаточны, чтобы ужаснуть. Несколько мгновений Брир стоял на коленях, затем рухнул лицом вперед, и столовые приборы в его животе вонзились в плоть до конца.
Карис была удовлетворена. На этот раз, когда Марти потянул ее, она пошла с ним.
Когда они двигались по коридору, в стену резко постучали. Они остановились. И что теперь? Новые духи, ищущие вместилища?
– В чем дело? – спросил он.
Стук прекратился, затем начался снова, на этот раз сопровождаемый голосом.
– Можно тише, а? Тут кое-кто пытается спать.
– Соседи, – сказала Карис.
Мысль об их жалобах показалась ей забавной, и, к тому времени как они вышли из дома, миновав обломки подвальной двери и остывшую ромашку Брира, оба смеялись.
Они проскользнули по темному переулку позади дома к машине, где просидели несколько минут; слезы и смех накатывали на них чередующимися волнами. Два безумца, как мог бы догадаться калибанец, или прелюбодеи, забавляющиеся ночными приключениями.

XI. Второе пришествие

56

Чед Шукман и Том Лумис уже три недели несли жителям Лондона весть о Церкви воскресших святых, их тошнило от этой проповеди. «Тоже мне способ провести отпуск», – ворчал Том каждый день, когда они планировали дневной маршрут. Мемфис казался далеким, они оба тосковали по нему. Кроме того, кампания оказалась провальной. Грешники, которых они встретили на порогах в этом Богом забытом городе были так же безразличны к посланию преподобного о неминуемом апокалипсисе, как и к его обещанию избавления.
Несмотря на погоду (или, может, из-за нее), грех не был горячей новостью в Англии в эти дни. «Они не знают, что их ждет», – презрительно говорил он Тому, который знал наизусть все описания потопа, но также знал, что из уст золотого мальчика Чеда они звучат лучше, чем из его собственных. Он даже подозревал, что те немногие люди, которые останавливались, чтобы послушать, делали это скорее потому, что у Чеда был вид ангела, накормленного кукурузой, чем потому, что хотели услышать вдохновенное слово преподобного. Большинство просто захлопывало двери.
Но Чед был непреклонен. «Здесь есть грех, – заверил он Тома, – а где грех, там и вина. А там, где есть вина, есть и деньги для работы во имя Господне». Простое уравнение. Если у Тома и были какие-то сомнения относительно его этичности, он держал их при себе. Лучше молчание, чем неодобрение Чеда; в этом чужом городе они знали только друг друга, и Том не собирался терять свой путеводный свет.
Иногда, однако, было трудно сохранить веру неприкосновенной. Особенно в такие знойные дни, как этот, когда от костюма из полиэстера чесалась шея, а Господь, если он был на небесах, старался держаться подальше от посторонних глаз. Ни малейшего дуновения ветерка, чтобы охладить лицо, ни облачка дождя в поле зрения.
– Оно к чему-то отсылает? – спросил Том у Чеда.
– В смысле?
Чед считал брошюры, которые им предстояло раздать сегодня.
– Название улицы, – сказал Том. – Калибан. Это к чему-то отсылает.
– Вот как? – Чед закончил считать. – Мы избавились только от пяти брошюр.
Он протянул Тому охапку литературы и выудил из внутреннего кармана пиджака расческу. Несмотря на жару, он выглядел спокойным и невозмутимым. По сравнению с ним Том чувствовал себя оборванцем, страдающим от зноя и, как он опасался, способным легко сбиться с пути истинного. Чем именно, он не знал, но был готов выслушать любые предложения. Чед провел расческой по волосам, одним элегантным движением восстановив идеальный блеск своего нимба. Преподобный учил, что важно выглядеть наилучшим образом: «Вы посланцы Господа, и Он хочет, чтобы вы была чисты и опрятны; чтобы сиял каждый укромный уголок и каждая щель».
– Вот, – сказал Чед, меняя расческу на брошюры. – У тебя волосы в беспорядке.
Том взял гребень, в зубьях которого блестело золото. Он сделал беспомощную попытку усмирить свой чуб, пока Чед наблюдал за ним. Волосы Тома не лежали ровно, как у Чеда. Господь, вероятно, цыкал языком, глядя на это: ему бы такое совсем не понравилось. Но что нравилось Господу? Он не одобрял курение, пьянство, блуд, чай, кофе, пепси-колу, американские горки, мастурбацию. А на тех слабых созданий, которые предавались чему-то или, помилуй их Боже, всему вышеперечисленному, надвигался потоп.
Том молился об одном: пусть его воды будут прохладными.

Парень в темном костюме, открывший дверь дома номер восемьдесят два по Калибан-стрит, напомнил Тому и Чеду преподобного. Не физически, конечно. Блисс был загорелым рыхлым мужчиной, а этот чувак – худым и болезненным. Но в них обоих чувствовалась скрытая властность и серьезность намерений. А еще его тянуло к брошюрам – первый настоящий интерес за утро. Он даже процитировал им Второзаконие – текст, с которым они были незнакомы, – а затем, предложив выпить, пригласил внутрь.
Это было похоже на возвращение домой. Голые стены и пол; запах дезинфекции и благовоний, будто здесь только что прибрались. По правде говоря, Том считал, что этот парень довел аскетизм до крайности. В задней комнате, куда он их привел, стояли два стула – и все.
– Меня зовут Мамулян.
– Как поживаете? Я Чед Шукман, а это Томас Лумис.
– Оба святые, да? – Молодые люди растерялись. – Ваши имена – имена святых.
– Святой Чед? – рискнул спросить блондин.
– О, конечно. Он был английским епископом; сейчас мы говорим о седьмом веке. Ну а Томас, конечно, великий неверующий .
Он оставил их на некоторое время, чтобы принести воды. Том заерзал на стуле.
– В чем твоя проблема? – прорычал Чед. – Он первый из местных, кто хотя бы отдаленно смахивает на новообращенного.
– Он странный.
– Думаешь, Господу есть дело до того, что он странный? – спросил Чед.
Это был хороший вопрос, и Том собирался ответить на него, когда хозяин дома вернулся.
– Ваша вода.
– Вы живете один? – спросил Чед. – Такой большой дом для одного человека.
– В последнее время я был один, – сказал Мамулян, протягивая ему стакан с водой. – И должен сказать, я очень нуждаюсь в помощи.
Еще бы, подумал Том. Мужчина посмотрел на него, когда эта мысль мелькнула у него в голове, будто он произнес ее вслух. Том покраснел и выпил воды, чтобы скрыть смущение. Она была теплая. Неужели англичане никогда не слышали о холодильниках? Мамулян снова повернулся к Святому Чеду.
– Что вы двое собираетесь делать в ближайшие дни?
– Трудиться во имя Господа, – патетически ответил Чед.
Мамулян кивнул.
– Хорошо, – сказал он.
– Мы будем нести Слово.
– Я сделаю вас ловцами человеков.
– Матфей. Глава четвертая, – ответил Чед.
– Может быть, – сказал Мамулян, – если я позволю тебе спасти мою бессмертную душу, ты поможешь мне?
– А что надо делать?
Мамулян пожал плечами:
– Мне нужна помощь двух здоровых молодых животных, таких, как вы.
Животные? Это прозвучало не слишком по-фундаменталистски. Неужели этот бедный грешник никогда не слышал об Эдеме? Нет, подумал Том, глядя ему в глаза, наверное, не слышал.
– Боюсь, у нас есть другие обязательства, – вежливо ответил Чед. – Но мы будем очень рады провести обряд крещения, когда преподобный приедет.
– Я хотел бы встретиться с преподобным, – ответил мужчина. Том не был уверен, что это не спектакль. – У нас так мало времени до того, как обрушится гнев Создателя, – продолжил Мамулян. Чед энергично закивал. – Тогда мы станем как мусор, не так ли? Как мусор на волнах потопа.
Это была почти точная цитата из речей преподобного. Том услышал, как они слетели с узких губ Мамуляна, и осознал себя действительно неверующим . А вот Чед был очарован: у него то евангельское выражение лица, которое появлялось во время проповедей, выражение, которому Том всегда завидовал, но теперь считал его просто бешеным.
– Чед… – начал он.
– Мусор на волнах потопа, – повторил Чед, – аллилуйя.
Том поставил стакан рядом со стулом.
– Думаю, нам пора, – сказал он и встал. По какой-то причине голые доски, на которых он стоял, казалось, были гораздо дальше, чем в шести футах от его глаз: больше, чем в шестидесяти. Будто он стал башней, которая вот-вот рухнет, его фундамент разрушен. – Нам нужно пройти столько улиц, – сказал он, пытаясь сосредоточиться на насущной проблеме, которая заключалась в том, как выбраться из этого дома, пока не случилось что-то ужасное.
– Всемирный потоп, – объявил Мамулян, – почти настиг нас.
Том потянулся к Чеду, чтобы вывести его из транса. Пальцы на конце вытянутой руки, казалось, находились в тысяче миль от его глаз.
– Чед, – сказал он.
Святой Чед; носитель нимба, ссущий радугами.
– С тобой все в порядке, сынок? – спросил незнакомец, повернув свои рыбьи глаза в сторону Тома.
– Я… чувствую…
– Что ты чувствуешь? – спросил Мамулян.
Чед тоже смотрел на него, на его лице не было ни тени беспокойства, вообще никаких чувств. Возможно – эта мысль впервые пришла Тому в голову, – именно поэтому лицо Чеда было таким совершенным. Белым, симметричным и совершенно пустым.
– Сядь, – сказал незнакомец. – Прежде чем упадешь.
– Все в порядке, – успокоил его Чед.
– Нет, – ответил Том. Колени не слушались его. Он подозревал, что они скоро сдадутся.
– Поверь мне, – сказал Чед. Том хотел этого. В прошлом Чед обычно оказывался прав. – Поверь мне, мы на правильном пути. Садись, как сказал джентльмен.
– Это из-за жары?
– Да, – сказал Чед мужчине от имени Тома. – Это из-за жары. В Мемфисе становится жарко, но у нас есть кондиционеры.
Он повернулся к Тому и положил руку ему на плечо. Том позволил себе поддаться слабости и сел. Он почувствовал, как что-то затрепетало у него на затылке, будто там парила колибри, но у него не хватило силы воли отмахнуться.
– Вы называете себя агентами? – сказал мужчина почти шепотом. – Я не думаю, что вы понимаете смысл этого слова.
Чед быстро встал на их защиту.
– Преподобный говорит…
– Преподобный? – презрительно перебил его мужчина. – Как ты думаешь, он имел хоть малейшее представление о твоей ценности?
Это сбило Чеда с толку. Том попытался сказать другу, чтобы тот не принимал услышанное за лесть, но слова не шли. Его язык лежал во рту как дохлая рыба. Что бы ни случилось сейчас, подумал он, по крайней мере, это случится с нами обоими. Они дружили с первого класса, вместе познали половое созревание и метафизику, Том считал их неразлучными. Он надеялся, что этот человек понимает: куда идет Чед, туда идет и Том. Дрожь на его шее прекратилась; теплая уверенность поползла по голове. В конце концов, все было не так уж плохо.
– Мне нужна ваша помощь, молодые люди.
– Чтобы сделать что? – спросил Чед.
– Чтобы начать Всемирный потоп, – ответил Мамулян. На лице Чеда появилась улыбка, сначала неуверенная, потом все более широкая, когда эта мысль завладела его воображением. Черты его лица, слишком часто мрачные от рвения, загорелись.
– О да, – сказал он и взглянул на Тома. – Слышишь, что нам говорит этот человек?
Том кивнул.
– Ты слышишь, друг?
– Я слышу. Слышу.
Всю свою блаженную жизнь под сенью преподобного Блисса Чед ждал этого приглашения. Впервые он мог представить себе буквальную реальность, стоящую за разрушением, которым угрожал на сотне порогов. В его сознании во́ды – красные, бушующие во́ды – поднялись, обратились в покрытые пеной волны и обрушились на этот языческий город. Мы точно мусор на волнах Потопа, сказал этот человек, и слова принесли с собой образы. Мужчины и женщины – в основном женщины – бегали нагишом перед этими неукротимыми волнами. Вода была горячей; дождь падал на их кричащие лица, блестящие трепещущие груди. Это было то, что преподобный обещал с самого начала; и этот человек просит их помочь сделать все возможным, воплотить в жизнь бурлящий и пенистый День-всех-дней. Как они могли отказаться? Ему захотелось поблагодарить этого человека за то, что он счел их достойными. Мысль породила действие: его колени подогнулись, и он упал на пол у ног Мамуляна.
– Спасибо, – сказал он мужчине в темном костюме.
– Значит, ты мне поможешь?
– Да… – ответил Чед: разве такого знака почтения недостаточно? – Конечно.
Позади него Том пробормотал что-то утвердительное.
– Спасибо, – сказал Чед. – Спасибо.
Но когда он поднял глаза, мужчина, очевидно убежденный их преданностью, уже вышел из комнаты.

57

Марти и Карис спали вместе в его односпальной кровати: долгий полезный сон. Если ребенок в комнате под ними и плакал в ночи, они его не слышали. Не слышали они и сирен на Килберн-Хай-роуд, полицейских и пожарных машин, мчавшихся на пожар в Мейда-Вейл. Рассвет в грязном окне тоже не разбудил их, хотя шторы не были задернуты. Но однажды ранним утром Марти повернулся во сне и, открыв глаза, увидел в стекле первые лучи солнца. Вместо того чтобы отвернуться от него, он позволил ему упасть на веки, когда они снова опустились.

Они провели вместе полдня в квартире: мылись, пили кофе, почти не разговаривали. Карис промыла и перевязала рану на ноге Марти; сменили одежду, сбросив ту, что была на них прошлой ночью.
Начали разговаривать только в середине дня. Диалог начался довольно спокойно, но нервозность Карис усилилась, когда она ощутила растущую потребность в дозе, и разговор быстро превратился в отчаянную попытку отвлечься от трепета в животе. Она рассказала Марти, какой была жизнь с Европейцем: унижения, обман, ощущение, что он знает ее отца, и ее тоже, лучше, чем она думала. Марти в свою очередь попытался перефразировать историю, рассказанную ему Уайтхедом в тот последний вечер, но она была слишком отвлечена, чтобы сосредоточиться. Ее разговор становился все более возбужденным.
– Мне нужна доза, Марти.
– Прямо сейчас?
– Очень скоро.
Он ждал этого момента и страшился его. Не потому, что не мог найти ей запас, – он знал, что сможет. Но он надеялся, что она будет сопротивляться этому желанию, находясь с ним.
– Мне очень плохо, – сказала она.
– С тобой все в порядке. Ты же со мной.
– Он придет, ты знаешь.
– Не сейчас, он этого не сделает.
– Он рассердится и придет.
Мысли Марти снова и снова возвращались к тому, что он пережил в комнате наверху на Калибан-стрит. То, что он там увидел или, вернее, не увидел, испугало его сильнее, чем собаки и Брир. Это были физические опасности, а то, что происходило в комнате, – угроза совершенно иного порядка. Он почувствовал, вероятно, впервые в жизни, что его душе – понятию, которое он до сих пор отвергал как христианскую чепуху, – угрожает опасность. Что имелось в виду под этим словом, Марти толком не знал, но подозревал, что священники говорили о чем-то другом. Так или иначе, какую-то его часть – более существенную, чем конечность или жизнь как таковую – едва не поглотила тьма затмения, и Мамулян был ответственен за это. Что еще обрушит на них эта тварь, если на нее надавить? Теперь его любопытство было чем-то большим, чем праздное желание узнать, что скрывается за завесой: это стало насущной потребностью. Как они могли надеяться вооружиться против этого демагога, не имея ни малейшего понятия о его природе?
– Я не хочу знать, – сказала Карис, прочитав его мысли. – Если он придет, то придет. Мы ничего не можем с этим поделать.
– Прошлой ночью… – начал он, собираясь напомнить ей, как они выиграли стычку. Она отмахнулась от этой мысли, не дав ему договорить. Напряжение на ее лице было невыносимым, наркотическая жажда сдирала с нее кожу.
– Марти…
Он посмотрел на нее через стол.
– …ты обещал, – сказала она обвиняющим тоном.
– Я ничего не забыл.
Он произвел в уме мысленную арифметику: не стоимость самого наркотика, а потерянная гордость. Ему придется пойти за героином к Флинну; он не знал никого, кому мог бы доверять. Теперь они оба стали беглецами – и от Мамуляна, и от закона.
– Мне нужно позвонить, – сказал он.
– Сделай это, – ответила она.
Казалось, Карис физически изменилась за последние полчаса. Кожа у нее была восковая, в глазах горел отчаянный блеск, дрожь усиливалась с каждой минутой.
– Не облегчай ему задачу, – сказала она.
Он нахмурился:
– Облегчать?
– Он может заставить меня делать то, чего я не хочу делать, – сказала она. По ее щекам текли слезы. При этом не было рыданий, просто потоки воды из глаз. – Может, заставить меня сделать тебе больно.
– Все в порядке. А теперь я пойду. С Чармейн живет один парень, он сможет достать наркоту, не волнуйся. Ты хочешь пойти со мной?
Она обхватила себя руками.
– Нет, – ответила она. – Я буду помехой. Просто иди.
Он натянул куртку, стараясь не смотреть на нее; смесь слабости и аппетита пугала его. Пот на ее теле был свежим: он собрался в мягком проходе за ключицами, струился по ее лицу.
– Никого не впускай, ладно?
Она кивнула, ее глаза обжигали.
Когда Марти ушел, Карис заперла за ним дверь и села на кровать. Слезы потекли снова, не сдерживаемые. Не слезы горя, а просто соленая вода. Может, в них была какая-то печаль: за вновь обретенную хрупкость и за мужчину, который спустился по лестнице.
Он был виноват в ее теперешнем дискомфорте, подумала она. Он стал тем, кто соблазнил ее, заставив думать, что она может стоять на собственных ногах. И куда это привело ее, их обоих? В тепличную камеру посреди июльского дня, где столько злобы, готовой вот-вот обрушиться на них.
То, что она испытывала к нему, не было любовью. Подобное чувство оказалось бы слишком тяжким бременем. В лучшем случае влюбленность, смешанная с тем чувством надвигающейся утраты, которое она всегда испытывала, когда становилась близка с кем-то, будто каждое мгновение в его присутствии внутренне оплакивала то время, когда его больше не будет рядом.
Внизу хлопнула дверь, когда он вышел на улицу. Она прилегла на кровать, вспоминая, как они впервые занимались любовью. Как даже этот, самый интимный акт подсмотрел Европеец. Мысль о Мамуляне, однажды начавшаяся, была подобна снежному кому на крутом холме, который катился, набирая скорость и размер, пока не стал чудовищным. Лавиной, белой мглой.
На мгновение Карис усомнилась, что просто вспоминает: ощущение было таким ясным, таким реальным . А потом сомнения исчезли.
Она встала, пружины кровати заскрипели. Это была не память.
Он пришел. 

58

– Флинн?
– Привет. – Голос на другом конце провода был хриплым, заспанным. – Кто это?
– Это Марти. Я что, разбудил тебя?
– Какого черта тебе надо?
– Мне нужна помощь.
На другом конце провода воцарилось долгое молчание.
– Ты все еще здесь?
– Да.
– Мне нужен героин.
Грубость покинула голос, на смену ей пришло недоверие.
– Ты сидишь на белом ?
– Мне нужно для друга. – Марти почувствовал, как по лицу Флинна расползается улыбка. – Ты можешь мне что-нибудь добыть? Быстро.
– Сколько?
– У меня есть сто фунтов.
– Нет ничего невозможного.
– Скоро?
– Да. Если надо. Сколько сейчас времени? – Мысль о легких деньгах заставила мозг Флинна включиться словно смазанный механизм. – Час пятнадцать? – Он сделал паузу для подсчетов. – Приходи примерно через три четверти часа.
Это было эффективно; если только, как подозревал Марти, Флинн не был настолько глубоко вовлечен в рынок, что имел легкий доступ к товару: в кармане своего пиджака, например.
– Конечно, я не могу гарантировать, – сказал он, чтобы отчаяние клиента не ослабело. – Но сделаю все, что в моих силах. Справедливее не бывает, верно?
– Спасибо, – ответил Марти. – Я ценю это.
– Просто принеси наличные, Марти. Вот и вся благодарность, которая мне нужна.
Телефон отключился. У Флинна была привычка оставлять за собой последнее слово.
– Ублюдок, – сказал Марти в трубку и бросил ее на рычаг. Его слегка трясло, нервы были на пределе. Он проскользнул в газетный киоск, взял пачку сигарет и вернулся в машину. Наступило обеденное время; движение в центре Лондона должно было сделаться плотным, и на то, чтобы добраться до старых краев, уйдет почти все сорок пять минут. Времени возвращаться и проверять, как там Карис, не было. Кроме того, он догадывался, что она не поблагодарила бы его за отсрочку покупки. Она нуждалась в наркотиках больше, чем в нем.

Европеец появился слишком внезапно, чтобы Карис могла сдержать его вкрадчивое присутствие. Но, несмотря на свою слабость, она должна бороться. И было что-то в этом нападении, что отличало его от других. Может, на этот раз он более отчаянный в своем подходе? Ее затылок был физически изранен его появлением. Она потерла его вспотевшей ладонью.
«Я нашел тебя », – сказал он в ее голове.
Она оглядела комнату, ища способ выгнать его.
«Бесполезно », – сказал он ей.
– Оставь нас в покое.
«Ты плохо со мной обращалась, Карис. Я должен наказать тебя. Но я этого не сделаю, если ты отдашь мне своего отца. Неужели я так много прошу? Я имею на него право. Ты знаешь это в глубине души. Он принадлежит мне ».
Она знала, что лучше не доверять ласковому тону. Если она найдет папу, что он тогда сделает? Оставит ее жить своей жизнью? Нет, он заберет и ее, как забрал Эванджелину и Тоя. Лишь он один знал, сколько еще других; к тому древу, в Нигде.
Взгляд Карис остановился на маленькой электрической плите в углу комнаты. Она встала, чувствуя себя куклой с разболтанными конечностями, и нетвердой походкой подошла к ней. Если Европеец пронюхал о ее плане, тем лучше. Он слаб, она чувствовала это. Усталый и грустный; один глаз смотрит в небо в поисках коршунов, концентрация слабеет. Но его присутствие все еще было достаточно неприятным, чтобы запутать ее мыслительный процесс. Добравшись до плиты, она уже не могла понять, зачем пришла сюда, и заставила свой разум переключиться на более высокую передачу. Отказ! Вот в чем дело. Плита была отказом! Она протянула руку и включила одно из двух электрических колец.
«Нет, Карис , – сказал он ей. – Это неразумно ».
Его лицо возникло перед ее мысленным взором. Оно было огромно и заслоняло собой всю комнату вокруг. Она тряхнула головой, чтобы избавиться от него, но он не поддавался. Была и вторая иллюзия, помимо его лица. Она почувствовала, что ее обнимают чьи-то руки: не мертвая хватка, а спасительное объятие. Эти руки качали ее.
– Я не принадлежу тебе, – сказала она, борясь с желанием поддаться его объятиям. Где-то в глубине сознания звучала песня, ритм которой соответствовал усыпляющему ритму раскачивания. Слова были не английские, а русские. Колыбельная, она знала это, не понимая слов, и, пока песня лилась, а Карис слушала, казалось, что вся боль, которую она чувствовала, исчезла. Она снова была младенцем на руках, в его объятиях. Он будет укачивать ее, пока она не уснет под эту тихую песню.
Сквозь кружево приближающегося сна Карис разглядела яркий узор. Хотя она не могла определить его значение, помнила, что это важно – оранжевая спираль, которая светилась недалеко от нее. Но что это значило? Проблема раздражала ее и не давала уснуть так, как хотелось. Поэтому она открыла глаза чуть шире, чтобы раз и навсегда понять, что это за узор, и покончить с ним.
Перед ней появилась плита, кольцо светилось. Воздух над ним замерцал. Теперь она вспомнила, и воспоминание прогнало прочь сонливость. Она протянула руку к теплу.
«Не делай этого , – посоветовал голос в голове. – Ты только навредишь себе ».
Но она знала, что это не так. Сон в его объятиях был опаснее любой боли, которую принесут следующие несколько мгновений. Жар был неприятным, хотя ее кожа все еще находилась в нескольких дюймах от источника; на какой-то отчаянный момент ее сила воли дрогнула.
«У тебя останутся шрамы на всю жизнь» , – сказал Европеец, чувствуя ее нерешительность.
– Оставь меня в покое.
«Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, дитя. Я слишком сильно тебя люблю ».
Ложь была как удар хлыста. Она нашла в себе жизненно важную унцию мужества, подняла руку и прижала ладонь к электрическому кольцу.
Европеец закричал первым: она услышала, как его голос начал повышаться за мгновение до того, как раздался ее собственный крик. Она отдернула руку от плиты, когда до нее донесся запах гари. Мамулян отстранился; она почувствовала, как он отступает. Облегчение затопило ее тело. Затем боль захлестнула ее, и быстро наступила темнота. Но она этого не боялась. В такой темноте безопасно. Его там не было.
Ушел, сказала она и рухнула на пол.
Когда Карис пришла в себя менее чем через пять минут, ее первой мыслью было, что она держит в руке пригоршню бритв.
Она подползла к кровати и положила на нее голову, пока полностью не очнулась. Набравшись храбрости, посмотрела на свою руку. Узор колец был отчетливо выжжен на ладони – спиральная татуировка. Она встала и подошла к раковине, чтобы промыть рану под холодной водой. Процесс несколько успокоил боль; повреждение оказалось не таким серьезным, как она думала. Хотя казалось, что прошла целая вечность, ее ладонь, вероятно, соприкасалась с кольцом лишь секунду или две. Она завернула руку в одну из футболок Марти. Потом вспомнила, как где-то читала, что ожоги лучше оставлять на открытом воздухе, и развернула свое творение. Измученная, она лежала на кровати и ждала, когда Марти принесет ей кусочек Острова.

59

Мальчики преподобного Блисса просидели в нижней задней комнате дома на Калибан-стрит, погруженные в грезы о водной смерти, больше часа. За это время Мамулян отправился на поиски Карис, нашел ее и снова был изгнан. Но он обнаружил ее местонахождение. Более того, он узнал, что Штраус – человек, которого он глупо проигнорировал в Приюте, – отправился за героином для девушки. Пора, подумал он, перестать быть сострадательным.
Он чувствовал себя побитой собакой: все, чего он хотел, – лечь и умереть. Сегодня ему казалось – особенно после того, как девушка искусно отвергла его, – что он ощущает каждый час своей долгой, очень долгой жизни в собственных жилах. Он посмотрел на свою ладонь, которая еще болела от ожога, полученного посредством Карис. Возможно, девушка наконец поймет, что это неизбежно. Что эндшпиль, в который он вот-вот вступит, важнее ее жизни, жизни Штрауса, Брира или двух идиотов-мемфисцев, которых он оставил грезить двумя этажами ниже.
Он спустился на первую площадку и вошел в комнату Брира. Пожиратель Бритв лежал на своем матрасе в углу комнаты, с вывернутой шеей и пронзенным животом, уставившись на него, как безумная рыба. У конца матраса, придвинутый вплотную из-за слабеющего зрения Брира, телевизор бормотал свою бессмыслицу.
– Мы скоро уезжаем, – сказал Мамулян.
– Ты нашел ее?
– Да, нашел. Место называется Брайт-стрит. Дом, – эта мысль показалась ему забавной, – выкрашен в желтый цвет. Кажется, на втором этаже.
– Светлая улица, – мечтательно произнес Брир. – Тогда мы пойдем и найдем ее?
– Нет, не мы .
Брир еще немного повернулся к Европейцу; он закрепил сломанную шею самодельной шиной, это затрудняло движение.
– Я хочу ее видеть, – сказал он.
– Прежде всего, тебе не следовало ее упускать.
– Он пришел – тот, что из дома. Я говорил тебе.
– О да, – сказал Мамулян. – У меня есть планы насчет Штрауса.
– Мне найти его для тебя? – спросил Брир. Старые образы казни всплыли в его голове, будто только что из книги о зверствах. Один или два из них показались острее, чем когда-либо, словно они были близки к реализации.
– Нет нужды, – ответил Европеец. – У меня есть два нетерпеливых послушника, готовых выполнить эту работу за меня.
Брир надулся.
– Что мне тогда делать?
– Можешь подготовить дом к нашему отъезду. Я хочу, чтобы ты сжег то немногое, что у нас есть. Пусть все будет так, словно нас никогда не было, тебя и меня.
– Конец близок, не так ли?
– Да – теперь, когда я знаю, где она, так и есть.
– Она может убежать.
– Она слишком слаба и не сможет двигаться, пока Штраус не принесет ей наркотик. И, конечно, он никогда этого не сделает.
– Ты собираешься убить его?
– Его и всех, кто встанет у меня на пути с этого момента. У меня не осталось сил на сострадание. Я слишком часто допускал эту ошибку: позволял невинным сбежать. Ты получил инструкции, Энтони. Займись делом.
Он вышел из зловонной комнаты и спустился вниз к своим новым агентам. Американцы почтительно встали, когда он открыл дверь.
– Вы готовы? – спросил он.
Блондин, который с самого начала был более покладистым, снова начал выражать свою вечную благодарность, но Мамулян заставил его замолчать. Он отдал им приказания, и они принимали их так, словно он раздавал сладости.
– На кухне есть ножи, – сказал он. – Возьмите их и используйте на здоровье.
Чед улыбнулся.
– Ты хочешь, чтобы мы убили и его жену тоже?
– У Всемирного потопа нет времени на избирательность.
– А если она не согрешила? – спросил Том, сам не понимая, почему ему пришла в голову такая глупая мысль.
– О, она согрешила, – ответил мужчина, и его глаза засверкали. Мальчикам преподобного Блисса этого было достаточно.

Наверху Брир с трудом поднялся с матраса и побрел в ванную, чтобы посмотреть на себя в треснувшее зеркало. Его раны давно перестали кровоточить, но выглядел он ужасно.
– Бритье, – сказал он себе. – И сандаловое дерево.
Он боялся, что события развиваются слишком быстро, и, если он не будет осторожен, его сбросят со счетов. Настало время действовать от своего имени. Он найдет чистую рубашку, галстук и пиджак, а потом отправится на свидание. Если развязка так близка, что надо уничтожить улики, ему лучше поторопиться. Закончить свой роман с девушкой, пока она не пошла по пути, коим следует вся плоть.

60

Путь через Лондон занял значительно больше трех четвертей часа. Шел большой антиядерный марш: разные части основного корпуса собирались повсюду, а затем маршировали к митингу в Гайд-парке. Центр города, где и в лучшие времена было трудно ориентироваться, оказался настолько переполнен демонстрантами и остановленным движением, что был практически непроходим. Марти об этом не догадывался, пока не оказался в гуще событий; к тому времени об отступлении и изменении маршрута не могло быть и речи. Он проклинал свою невнимательность: наверняка были полицейские знаки, предупреждающие прибывающих автомобилистов о задержке. Он не заметил ни одного из них.
Однако делать было нечего, разве что бросить машину и отправиться пешком или на метро. Ни один из вариантов не казался привлекательным: метро битком набито, а идти по сегодняшней невыносимой жаре изнурительно. Ему нужны те небольшие запасы энергии, которыми он еще обладал. Он жил на адреналине и сигаретах, и слишком долго. Он был слаб и только надеялся – тщетная надежда, – что противник слабее.
Была уже середина дня, когда он добрался до дома Чармейн. Объехал квартал в поисках места для парковки и в конце концов нашел свободное место за углом. Ноги слушались неохотно; предстоящее унижение не было приятным. Но Карис ждала.
Входная дверь была приоткрыта. Тем не менее он позвонил и остался ждать на тротуаре, не желая просто войти в дом. Возможно, они наверху в постели или вместе принимали прохладный душ. Жара стояла невыносимая, хотя день давно перевалил за полдень.
В конце улицы показался фургон с мороженым, игравший фальшивую версию «Голубого Дуная», и остановился у тротуара в ожидании посетителей. Марти взглянул в ту сторону. Вальс привлек двух клиентов. Они на мгновение завладели его вниманием: молодые люди в строгих костюмах, повернувшиеся к нему спиной. У одного из них были ярко-желтые волосы, блестевшие на солнце. Вот они завладели своим мороженым; продавец взял деньги и выдал сдачу. Удовлетворенные молодые люди скрылись за углом не оглядываясь.
Отчаявшись дождаться ответа на звонок, Марти толкнул дверь. Она заскрежетала по кокосовой циновке, на которой красовалось потертое «Добро пожаловать». Брошюра, наполовину застрявшая в почтовом ящике, сорвалась и упала на пол, лицом вниз. Подпружиненный почтовый ящик с громким щелчком закрылся.
– Флинн? Чармейн?
Его голос был вторжением: он пронесся вверх по лестнице, где пылинки толпились в солнечном свете, проникающем через окно на промежуточной лестничной площадке; он вбежал в кухню, где на доске возле раковины свернулось вчерашнее молоко.
– Есть здесь кто-нибудь?
Стоя в коридоре, он услышал муху. Она кружила над головой, и он отмахнулся от нее. Не обращая на это внимания, насекомое с жужжанием помчалось по коридору в сторону кухни, чем-то соблазненное. Марти последовал за ней, выкрикивая на ходу имя Чармейн.
Она ждала его на кухне, как и Флинн. Им обоим перерезали горло.
Чармейн прислонилась к стиральной машине. Она сидела, подогнув под себя одну ногу, и смотрела на противоположную стену. Флинна положили головой над раковиной, будто он наклонился, чтобы ополоснуть лицо. Иллюзия жизни была почти успешной, включая плеск воды.
Марти стоял в дверях, а муха, не такая привередливая, как он, в восторге летала по кухне. Марти молча смотрел. Делать нечего: оставалось только смотреть. Они мертвы. Марти без труда понял, что убийцы были одеты в серое и завернули за дальний угол с мороженым в руках, под аккомпанемент «Голубого Дуная».
В тюрьме Марти называли Танцором Уондсворта – те, кто вообще как-то его называл, – потому что Штраус был Королем вальса. Интересно, говорил ли он когда-нибудь об этом Чармейн в своих письмах? Нет, скорее всего, а теперь уже слишком поздно. Слезы начали щипать его глаза. Он их поборол: слезы мешали видеть случившееся, а он еще не закончил смотреть.
Муха, которая привела его сюда, снова кружила над головой.
– Европеец, – прошептал он насекомому. – Он их послал.
Муха взволнованно заметалась зигзагами.
– Конечно, – прожужжала она.
– Я убью его.
Муха засмеялась.
– Ты понятия не имеешь, кто он такой. Он мог быть самим дьяволом.
– Чертово насекомое. Ты-то откуда знаешь?
– Не надо вести себя со мной так надменно, – ответила муха. – Ты такой же говноход, как и я.
Он смотрел, как она бродит, ища место, куда опустить свои грязные лапки. Наконец приземлилась на лицо Чармейн. Ужасно, что та не подняла ленивую руку, чтобы смахнуть насекомое; ужасно, что она просто растянулась там, согнув ногу, с перерезанной шеей, и позволила мухе ползти по щеке, вверх к глазу, вниз к ноздре, беззаботно трапезничая там и сям.
Муха была права: он невежественен. Если они хотят выжить, надо искоренить тайную жизнь Мамуляна, потому что это знание – сила. Карис всегда была мудрой. Нельзя закрыть глаза и повернуться спиной к Европейцу. Единственный способ освободиться от него – узнать его, смотреть на него так долго, как позволяет мужество, и увидеть его во всех ужасных подробностях.
Марти оставил любовников на кухне и пошел искать героин. Долго искать не пришлось. Пакет лежал в кармане куртки Флинна, небрежно брошенной на диван в гостиной. Положив в карман дозу, Марти направился к входной двери, понимая, что выйти из этого дома на солнечный свет равносильно обвинению в убийстве. Его увидят и легко узнают: полиция начнет преследование уже через несколько часов. Но тут ничего не поделаешь: побег через заднюю дверь будет выглядеть не менее подозрительно.
У двери он наклонился и схватил брошюру, выскользнувшую из почтового ящика. На ней было изображено улыбающееся лицо евангелиста, преподобного Блисса, который стоял с микрофоном в руке, подняв глаза к небу. «Присоединяйтесь к пастве, – гласила надпись, – и почувствуйте силу Божью в действии. Слушайте слова! Почувствуйте дух!» Марти положил брошюру в карман на всякий случай.
На обратном пути в Килберн он остановился у телефонной будки и сообщил об убийствах. Когда спросили его имя, он объяснил и признался, что нарушил условно-досрочное освобождение. Когда ему велели явиться в ближайший полицейский участок, он ответил, что явится, но сначала должен закончить кое-какие личные дела.
Возвращаясь в Килберн по улицам, теперь заваленным следами марша, он перебирал в уме все возможные зацепки, ведущие к местонахождению Уайтхеда. Где бы ни был старик, там рано или поздно будет Мамулян. Конечно, он может попытаться заставить Карис найти отца. Но у него была к ней еще одна просьба, и, чтобы заставить ее уступить, могло потребоваться нечто большее, чем нежные уговоры. Ему придется найти старика с помощью собственной изобретательности.
Только на обратном пути, заметив указатель на Холборн, он вспомнил о мистере Галифаксе и клубнике.

61

Марти почувствовал запах Карис, как только открыл дверь, но на несколько секунд принял его за запах свинины. Только подойдя к кровати, он увидел ожог на открытой ладони.
– Со мной все в порядке, – холодно сообщила она.
– Он был здесь.
Она кивнула.
– Но теперь его нет.
– Он не оставил мне никаких сообщений? – спросил Марти с кривой усмешкой.
Карис выпрямилась. Что-то с ним было ужасно не так. Голос у него странный, лицо – цвета рыбьего мяса. Он отодвинулся от нее, словно малейшее прикосновение могло сломить его. Глядя на него, она почти забыла о снедавшем ее аппетите.
– Сообщение, – сказала она, – для тебя?
Она ничего не понимала.
– Но почему? Что случилось?
– Они мертвы.
– Кто?
– Флинн и Чармейн. Кто-то перерезал им глотки.
Его лицо было на волосок от того, чтобы сморщиться. Несомненно, это надир. Дальше падать им некуда.
– О, Марти…
– Он знал, что я возвращаюсь домой, – сказал он.
Карис искала в его голосе обвинение, но его не было. Тем не менее она защищалась.
– Это не могла быть я. Я даже не знаю, где ты живешь.
– Зато он знает. Я уверен, что он считает своим долгом знать все.
– Зачем их убивать? Не понимаю, почему.
– Ошибочное опознание.
– Брир знает, кто ты.
– Это сделал не Брир.
– Ты видел, кто?
– Думаю, да. Два парня. – Он потянулся за брошюрой, которую нашел за дверью. Убийцы доставили ее, догадался он. Что-то в их строгих костюмах и мелькнувшем ореоле светлых волос наводило на мысль о евангелистах, молодых и смертельно опасных. Разве Европеец не обрадовался бы такому парадоксу?
– Они ошиблись, – сказал он, снимая пиджак и начиная расстегивать пропитанную потом рубашку. – Они просто вошли в дом и убили первого встречного мужчину и женщину. Только это был не я, а Флинн. – Он вытащил рубашку из брюк и скинул ее. – Это так просто, правда? Он не заботится о законе – считает себя выше всего этого.
Марти был вынужден осознать, насколько это иронично. Он, бывший заключенный, презирающий униформу, придерживается понятия закона. Здесь не очень приятное убежище, но это лучшее, что он получил в данный момент.
– Кто он такой, Карис? Почему он уверен, что неуязвим?
Она смотрела на пылкое лицо преподобного Блисса на буклете. «Крещение Святым Духом!» – беспечно обещал он.
– Какая разница, кто он такой? – сказала она.
– Иначе все кончено.
Она не ответила. Он подошел к раковине, вымыл лицо и грудь холодной водой. Для Европейца они были как овцы в загоне. Не только в этой комнате, но и в любой другой. Где бы они ни прятались, со временем он найдет их убежище и придет. Может случиться небольшая борьба – интересно, овцы противятся приближающейся казни? Надо было спросить у мухи. Муха должна знать.
Он отвернулся от раковины, чтобы посмотреть на Карис. Вода капала с его подбородка. Девушка смотрела в пол, почесываясь.
– Иди к нему, – сказал он без предупреждения.
На обратном пути он перепробовал дюжину способов завязать этот разговор, но зачем пытаться подсластить пилюлю?
Она посмотрела на него пустыми глазами.
– Что ты сказал?
– Иди к нему, Карис. Войди в него, как он входит в тебя. Повтори процедуру в обратном порядке.
Она чуть не рассмеялась; в ответ на непристойность созревала насмешка.
– В него?
– Да.
– С ума сошел.
– Мы не можем бороться с тем, чего не знаем. И мы не можем знать, пока не посмотрим. Ты можешь это сделать для нас обоих. – Он направился к ней через комнату. Она снова склонила голову. – Выясни, кто он такой. Найди слабость, намек на слабость, все, что поможет нам выжить.
– Нет.
– Если ты этого не сделаешь, что бы мы ни предпринимали, куда бы ни пошли, он придет – он сам или кто-то из его соратников – и перережет мне горло, как перерезал горло Флинну. А ты? Видит бог, я думаю, ты пожалеешь, что не умерла так, как я. – Это были жестокие слова. Марти чувствовал себя грязным оттого, что просто их сказал, но он знал, как страстно она будет сопротивляться. Если запугивание не сработает, у него есть героин. Он присел на корточки перед ней и глядел на нее снизу вверх.
– Подумай об этом, Карис. Дай этой идее шанс.
Ее лицо окаменело.
– Ты видел его комнату, – сказала она. – Это все равно что запереться в психушке.
– Он даже не узнает, – сказал Марти. – Он к такому не готов.
– Я не собираюсь это обсуждать. Дай мне дозу, Марти.
Он встал, его лицо обмякло. Не заставляй меня быть жестоким, подумал он.
– Ты хочешь, чтобы я сделал тебе укол, а потом подождал, да?
– Да, – еле слышно ответила она. Затем более решительно: – Да.
– И это все, чего ты, по-твоему, стоишь? – Она не ответила. По ее лицу ничего нельзя было прочесть. – Если ты так думала, почему сожгла руку?
– Я не хотела уйти. Не без того, чтобы… снова увидеть тебя. Быть с тобой. – Она вся дрожала. – Мы не можем победить, – сказала она.
– Если мы не можем победить, что мы теряем?
– Я устала, – ответила она, качая головой. – Дай мне дозу. Может, завтра, когда мне станет лучше. – Она подняла на него блестящие глаза, обрамленные синяками. – Просто дай мне дозу!
– Тогда ты можешь обо всем забыть, да?
– Марти, не надо. Это испортит… – она замолчала.
– Испортит что? Наши последние несколько часов вместе?
– Мне нужен наркотик, Марти.
– Это очень удобно. К черту то, что произойдет со мной. – Он вдруг почувствовал, что это неоспоримая правда: ей все равно, что он страдает, и так было всегда. Он ворвался в ее жизнь, и теперь, как только принес ей наркотик, мог исчезнуть, оставив в мечтах. Ему хотелось ударить ее. Он повернулся к ней спиной, прежде чем сделать это.
– Мы могли бы ширнуться вместе – ты тоже, Марти. Почему бы нет? Тогда мы могли бы остаться вдвоем.
Он долго не отвечал. Когда он это сделал, сказал:
– Никакой наркоты.
– Марти?
– Не получишь дозу, пока не пойдешь к нему.
Карис потребовалось несколько секунд, чтобы осознать силу его шантажа. Разве она не говорила давным-давно, что он разочаровал ее, потому что она ожидала увидеть в нем зверя? Она поспешила с выводом.
– Он узнает, – выдохнула она, – стоит мне оказаться рядом, тут же поймет.
– Ступай осторожно. Ты можешь; знаешь, что можешь. Ты очень умная. Ты достаточно часто забиралась ко мне в голову.
– Я не могу, – запротестовала она. Неужели он не понимает, о чем просит?
Марти поморщился, вздохнул и подошел к своей куртке, которую бросил на пол. Он порылся в кармане, пока не нашел героин. Это был жалкий маленький пакетик, и, насколько он знал Флинна, с примесями. Но это ее дело, а не его. Она как завороженная уставилась на пакет.
– Это все твое, – сказал он и бросил ей. Пакетик приземлился на кровать рядом с Карис. – Угощайся.
Она все еще смотрела на его пустую руку. Он прервал ее взгляд, чтобы поднять свою несвежую рубашку и снова надеть ее.
– Куда ты собрался?
– Я видел тебя под кайфом от этого дерьма, слышал, какую чушь ты несешь. Я не хочу запомнить тебя такой.
– Я должна его принять.
Она ненавидела его; смотрела, как он стоит в лучах послеполуденного солнца, с обнаженным животом и грудью, и ненавидела до последней клеточки тела. Шантаж она могла понять: он грубый, но функциональный. А вот дезертирство оказалось худшим трюком.
– Даже если бы я поступила так, как ты говоришь… – начала она, и эта мысль, казалось, заставила ее сжаться, – я ничего не узнала бы.
Он пожал плечами.
– Ну, доза твоя. Ты получила, что хотела.
– А как насчет тебя? Что тебе надо?
– Я хочу жить. И думаю, что это наш единственный шанс.
Пусть этот шанс и был ничтожным: тончайшая трещинка в стене, сквозь которую они ускользнут, если судьба решит им благоволить.
Карис взвесила все варианты; почему она вообще рассматривала его идею, неизвестно. В другой день она могла бы сказать: ради любви. Наконец она сказала:
– Ты победил.

Марти сел и стал смотреть, как Карис готовится к предстоящему путешествию. Сначала она умылась. Не только лицо, но и все тело, стоя на расстеленном полотенце у маленькой раковины в углу комнаты, где газовый водонагреватель ревел, выплевывая воду. Наблюдая за ней, он почувствовал эрекцию, и ему стало стыдно, что он думает о сексе, когда столь многое под вопросом. Но это были просто пуританские мысли; он должен был чувствовать то, что считал правильным. Она научила его этому.
Закончив, она снова надела нижнее белье и футболку. Именно так она была одета, когда он прибыл на Калибан-стрит, отметил Марти: простая одежда, не стесняющая тело. Карис села на стул. Ее руки покрылись гусиной кожей. Он хотел, чтобы она простила его, сказала, что манипуляции оправданны и – что бы ни случилось с этого момента – она понимала, что он действовал из лучших побуждений. Карис не сделала такого заявления, просто сказала:
– Думаю, я готова.
– Что я могу сделать?
– Очень мало, – ответила она. – Но будь здесь, Марти.
– И если… ну, ты понимаешь… если что-то пойдет не так? Могу я тебе чем-нибудь помочь?
– Нет, – ответила она.
– Когда я узнаю, что ты на месте? – спросил он.
Она посмотрела на него так, словно вопрос был идиотским, и сказала:
– Ты поймешь.

62

Найти Европейца оказалось нетрудно: ее мысли устремились к нему с почти мучительной готовностью, словно в объятия давно потерянного соотечественника. Она отчетливо ощущала его притяжение, хотя, как ей казалось, это не было сознательным магнетизмом. Когда ее мысли достигли Калибан-стрит и она вошла в комнату наверху лестницы, подозрения относительно его пассивности подтвердились. Он лежал на голых досках комнаты в позе полного изнеможения. Возможно, подумала она, я все-таки смогу это сделать. Словно дразнящая любовница, она подкралась к нему и скользнула внутрь.
И что-то пробормотала.
Марти вздрогнул. В ее горле, таком тонком, что он почти видел, как в нем складываются слова, что-то шевельнулось. Поговори со мной, приказал он ей. Скажи, что все в порядке. Ее тело окаменело. Он дотронулся до нее. Мускулы были каменными, будто она обменялась взглядами с василиском.
– Карис?
Она снова что-то пробормотала, ее горло трепетало, но слов не было; она едва дышала.
– Ты меня слышишь?
Если она и могла, то не подавала виду. Секунды переходили в минуты, а она все еще была стеной, его вопросы разбивались о нее и падали в тишину.
Потом она сказала:
– Я здесь.
Ее голос был невещественным, как иностранная станция на радио; слова из какого-то непостижимого места.
– С ним? – спросил он.
– Да.
Теперь никаких увиливаний, приказал Марти себе. Она пошла к Европейцу, как он просил. Теперь он должен использовать ее мужество максимально эффективно и отозвать ее, прежде чем что-то пойдет не так. Сначала он задал самый трудный вопрос, в ответе на который больше всего нуждался:
– Кто он такой, Карис?
– Не знаю, – ответила она.
Кончик ее языка высунулся наружу, оставив на губах пленку слюны.
– Так темно, – пробормотала она.
В нем и вправду было темно: такая же осязаемая тьма, как в комнате на Калибан-стрит. Но, по крайней мере, на данный момент тени были пассивны. Европеец не ожидал незваных гостей. Он не оставил никаких кошмарных стражей у врат своего мозга. Она шагнула глубже в его голову. Вспышки света появлялись в уголках ее мысленного зрения, как цвета, которые появлялись после того, как она терла глаза, только более яркие и кратковременные. Они появлялись и исчезали так быстро, что она не была уверена, видит что-нибудь в них или благодаря им, но по мере продвижения вперед вспышки становились более частыми. Она начала видеть узоры: запятые, решетки, полосы, точки, спирали.
Голос Марти прервал ее размышления: глупый вопрос, на который у нее не хватило терпения. Она проигнорировала его. Пусть подождет. Огни становились более замысловатыми, их узоры оплодотворяли друг друга, приобретая глубину и вес. Теперь ей казалось, что она видит туннели и кувыркающиеся кубы; моря с волнами из света; трещины, открывающиеся и закрывающиеся; дожди из белого шума. Она смотрела, зачарованная тем, как они росли и множились, как мир его мыслей появлялся в мерцающих небесах над ней, падал дождем на нее и вокруг. Огромные блоки пересекающихся геометрических фигур грохотали, зависая в нескольких дюймах над ее черепом, словно маленькие луны.
Так же внезапно: пустота. Все исчезло. Снова темнота, такая же безжалостная, как прежде, давила на нее со всех сторон. На мгновение возникло ощущение, что ее душат; она в панике хватала ртом воздух.
– Карис?
– Со мной все в порядке, – прошептала она далекому собеседнику. Он был в другом мире, но заботился о ней, или так она смутно помнила.
– Где ты? – поинтересовался он.
Она не имела ни малейшего понятия, поэтому покачала головой. В какую сторону ей следует идти, если она вообще пойдет? Она ждала в темноте, готовясь к тому, что может произойти.
Неожиданно на горизонте снова зажглись огни. На этот раз – для второго представления – образ стал формой. Вместо спиралей она увидела поднимающиеся столбы горящего дыма. Вместо морей света – пейзаж, где далекие склоны холмов местами пронзали солнечные лучи. Птицы поднимались на пылающих крыльях, а потом превращались в книжные листы, трепещущие от пожаров, которые даже сейчас полыхали со всех сторон.
– Где ты находишься? – снова спросил он.
Ее глаза маниакально блуждали под закрытыми веками, вбирая в себя растущую реальность. Марти не мог разделить ее чувства, кроме как через слова, а она онемела от восхищения или ужаса; он не мог сказать, от чего именно.
Здесь были и звуки. Немного; мыс, по которому она шла, слишком сильно пострадал от разрушений, чтобы кричать. Его жизнь почти закончилась. Под ногами валялись тела, настолько изуродованные, что казалось, их сбросили с неба. Оружие, лошади, колеса. Она видела все это, будто в ярком фейерверке: ни одно зрелище не мелькало больше одного раза. В мгновение темноты между одной вспышкой света и следующей сцена менялась. Только что она стояла на открытой дороге, к ней бежала голая девушка и что-то кричала. А теперь – на склоне холма, у подножия которого сквозь завесу дыма виднеется разрушенная до основания долина. Вот появилась серебристая березовая роща – и исчезла. Вот руины и безголовый труп у ее ног, а вот их нет. Но всегда рядом полыхали пожары, в воздухе стоял запах гари и крики; надвигался безжалостный преследователь. Карис чувствовала, что это может продолжаться вечно: сцены, меняющиеся перед ней – в один момент пейзаж, в следующий зверство, – не давая времени соотнести разрозненные образы.
Затем так же внезапно, как исчезли первые узоры, исчезли и пожары. Вокруг снова воцарилась тьма.
– Где?
Голос Марти нашел ее. Он был так взволнован и сбит с толку, что она ответила ему.
– Я почти труп, – сказала она совершенно спокойно.
– Карис?
Он боялся, что ее имя насторожит Мамуляна, но ему нужно было знать, говорит она за себя или за него.
– Только не Карис, – ответила она. Ее рот, казалось, утратил свою полноту, губы стали тоньше. Это был рот Мамуляна, а не ее.
Она чуть приподняла руку с колен, словно собираясь прикоснуться к лицу.
– Почти труп, – повторила она. – Видите ли, я проиграл битву. Проиграл всю эту кровавую войну…
– Какую войну?
– Проиграл с самого начала. Не то чтобы это имело значение, а? Найду себе другую войну. Всегда кто-то воюет.
– Кто вы такой?
Она нахмурилась.
– Вам-то какая разница? – она накинулась на него. – Не ваше дело.
– Это не имеет значения, – ответил Марти. Он боялся слишком сильно давить. Как бы то ни было, ответ на его вопрос последовал в следующее мгновение.
– Меня зовут Мамулян. Я сержант третьего Фузилерского полка. Поправка: был  сержантом.
– Больше нет?
– Нет. Теперь я никто. В наши дни безопаснее быть никем, вам не кажется?
Тон был устрашающе светским, будто Европеец точно знал, что происходит, и решил побеседовать с Марти через Карис. Может, это еще одна игра?
– Когда я думаю о том, что натворил, – сказал он, – чтобы избежать неприятностей… Я такой трус, понимаете? Так было всегда. Ненавижу вид крови.
Он начал смеяться внутри нее, жестким, неженственным смехом.
– Ты всего лишь человек? – спросил Марти. Он едва мог поверить в то, что ему говорили. В мозгу Европейца не прятался дьявол, только полубезумный сержант, потерявшийся на поле боя. – Всего лишь человек? – повторил он.
– А кем вы хотели меня видеть? – быстро спросил сержант. – Я буду счастлив услужить вам. Все, что угодно, только вытащите меня из этого дерьма.
– С кем, по-твоему, ты разговариваешь?
Сержант нахмурился вместе с лицом Карис, подыскивая ответ на загадку.
– Я схожу с ума, – печально сказал он. – Я уже несколько дней разговариваю сам с собой. Никого не осталось, понимаете? Третий полк уничтожен. И четвертый. И пятый. Все разлетелось к чертовой матери! – Он остановился и скривил лицо. – Мне не с кем играть в карты, черт побери. Я ведь не могу играть с мертвецами, правда? У них нет ничего, что мне нужно… – Голос затих.
– Какое сегодня число?
– Какое-то там октября, не так ли? – спросил сержант. – Я потерял счет времени. И все же ночью чертовски холодно, это я вам точно говорю. Да, должно быть, по крайней мере, октябрь. Вчера ветром принесло снег. Или это было накануне?
– Какой сейчас год?
Сержант рассмеялся.
– Мои дела не так уж плохи, – сказал он. – Сейчас 1811 год. Точно. Девятого ноября мне исполняется тридцать два года. А по виду больше сорока и не дашь!
Это был 1811 год. Если сержант говорит правду, значит, Мамуляну уже два столетия.
– Вы уверены? – спросил Марти. – Вы уверены, что сейчас 1811 год?
– Заткнись! – последовал ответ.
– Что?
– Беда.
Карис прижала руки к груди, словно ее что-то сжало. Она чувствовала себя стиснутой – но в чем именно, не была уверена. Открытая дорога, на которой она стояла, внезапно исчезла, и теперь она чувствовала, что лежит в темноте. Здесь было теплее, чем на дороге, но не слишком приятно. Пахло гнилью. Она сплюнула, и не один раз, а три или четыре, чтобы избавиться от комка грязи во рту. Господи, где она?
Совсем рядом послышался топот приближающихся лошадей. Звук был приглушенным, но он заставил ее, или, скорее, человека, в которого она вселилась, запаниковать. Справа от нее кто-то застонал.
– Тс-с-с… – зашипела она. Разве стонущий тоже не слышал лошадей? Их обнаружат, и – хотя она не знала, почему – открытие, несомненно, окажется фатальным.
– Что происходит? – спросил Марти.
Она не осмелилась ответить. Всадники были слишком близко, чтобы произнести хоть слово. Она слышала, как они спешились и подошли к ее укрытию. Она беззвучно повторила молитву. Теперь всадники разговаривали; она догадалась, что это солдаты. Между ними разгорелся спор о том, кто возьмет на себя какую-то неприятную обязанность. Может, молилась она, они прекратят поиски еще до того, как начнут. Но нет. Спор был окончен, и некоторые, ворча и жалуясь, приступили к работе. Она слышала, как они передвигают мешки и швыряют их вниз. Дюжина, две дюжины. Свет просачивался туда, где она лежала едва дыша. Еще больше мешков сдвинуто, на нее падало больше света. Она открыла глаза и наконец поняла, какое убежище выбрал сержант.
– Боже всемогущий, – сказала она.
Это были не мешки, среди которых она лежала, а тела. Он спрятался в груде трупов. Она вспотела от жара разложения.
Теперь всадники разбирали пригорок и кололи каждое тело, когда их вытаскивали из кучи, чтобы отличить живое от мертвого. Тех немногих, кто дышал, показывали офицеру. Он отмахнулся от всех, считая, что они миновали точку невозврата, и с ними быстро расправились. Прежде чем штык успел проткнуть его шкуру, сержант перекатился на спину.
– Я сдаюсь, – сказал он. Они все равно ткнули его в плечо. Он завопил. Карис тоже.
Марти протянул руку, чтобы дотронуться до нее; ее лицо было перекошено от боли. Но он решил не вмешиваться в то, что было явно жизненно важным моментом: это могло принести больше вреда, чем пользы.
– Ну-ну, – сказал офицер, высоко сидя на лошади. – Ты не кажешься мне мертвым.
– Я тренировался, – ответил сержант. Остроумие принесло ему второй удар. Судя по взглядам окружавших людей, повезет, если его не выпотрошат. Они были готовы к развлечению.
– Ты не умрешь, – сказал офицер, похлопывая своего коня по блестящей шее. Присутствие такого количества разлагающихся трупов заставляло чистокровного скакуна тревожиться. – Сначала нам нужны ответы на некоторые вопросы. А потом ты сможешь занять свое место в яме.
Небо за головой офицера с плюмажем потемнело. Пока он говорил, сцена начала терять связность, будто Мамулян забыл, как все было дальше.
Глаза Карис снова начали дергаться взад-вперед под веками. Ее охватил еще один вихрь впечатлений: каждое мгновение было очерчено с абсолютной точностью, но все происходило слишком быстро, чтобы она могла что-то понять.
– Карис? С тобой все в порядке?
– Да, да, – сказала она, задыхаясь. – Просто мгновения… живые мгновения.
Она увидела комнату, стул. Почувствовала поцелуй, пощечину. Боль, облегчение, снова боль. Вопросы; смех. Она не была уверена, но догадывалась, что под давлением сержант рассказывает врагу все, что тот хочет знать, и даже больше. Дни проходили в мгновение ока. Она пропустила их сквозь пальцы, чувствуя, что спящая голова Европейца с нарастающей скоростью движется к критическому событию. Лучше всего позволить ему идти впереди; он лучше, чем она, понимал значение этого спуска.
Путешествие закончилось с шокирующей внезапностью.
Над ее головой разверзлось небо цвета холодного железа. С него падал снег – ленивый гусиный пух, который, вместо того чтобы согреть ее, вызывал боль в костях. В тесной однокомнатной квартирке, где Марти сидел напротив нее полуголый и потел, зубы Карис начали стучать.
Похоже, похитители сержанта закончили допрос. Они вывели его и еще пятерых пленников-оборванцев в маленький четырехугольный двор. Он огляделся по сторонам. Это был монастырь – по крайней мере, до того, как его захватили. Один или два монаха стояли под крытой галереей и философски взирали на происходящее.
Шестеро пленников стояли в очереди, пока падал снег. Они не были связаны – отсюда некуда бежать. Стоявший последним в строю сержант грыз ногти и старался думать о пустяках. Они умрут здесь, это неизбежно. Они не были первыми, кого казнили сегодня днем. Вдоль одной из стен, аккуратно разложенные для посмертного осмотра, лежали пять трупов. Их отрубленные головы перенесли – что являлось окончательным оскорблением – к паху. Широко раскрыв глаза, словно потрясенные смертельным ударом, они смотрели на падающий снег, окна и единственное дерево, посаженное на квадрате земли среди камней. Летом оно, несомненно, приносило плоды; птицы пели в нем идиотские песни. Теперь же оно было безлистным.
– Они собираются убить нас, – сказала она будничным тоном.
Все происходило неформально. Руководящий процедурой офицер в накинутой на плечи шубе стоял спиной к пленникам, грея руки у пылающей жаровни. Палач был с ним, его окровавленный меч небрежно лежал на плече. Толстый неуклюжий мужчина, он рассмеялся какой-то шутке офицера и выпил чашку чего-то согревающего, прежде чем вернуться к своим обязанностям.
Карис улыбнулась.
– Что происходит сейчас?
Она ничего не сказала. Ее глаза были устремлены на человека, который собирался их убить; она продолжала улыбаться.
– Карис. Что происходит?
Солдаты выстроились вдоль шеренги пленников и повалили их всех на землю посреди двора. Карис склонила голову, обнажая затылок.
– Мы умрем, – прошептала она своему далекому наперснику.
В дальнем конце шеренги палач поднял меч и одним профессиональным ударом опустил его. Голова пленника, казалось, отпрыгнула от шеи, выталкиваемая вперед гейзером крови. Он был зловещим на фоне серых стен и белого снега. Голова упала лицом вниз, покатилась и остановилась. Тело свернулось клубком на земле. Краем глаза Мамулян наблюдал за происходящим, стараясь не стучать зубами. Он не боялся и не хотел, чтобы они думали, что он боится. Следующий в очереди мужчина начал кричать. Двое солдат шагнули вперед по приказу офицера и схватили пленника. Внезапно, после затишья, в котором было слышно, как снег опускается на землю, шеренга разразилась мольбами и молитвами; ужас приговоренного открыл шлюзы. Сержант молчал. Им повезло, что они умирают вот так, подумал он: меч предназначался для аристократов и офицеров. Но дерево было еще недостаточно высоким, чтобы повесить на нем человека. Он смотрел, как меч падает во второй раз, и гадал, продолжает ли язык болтаться после смерти, сидя под высыхающим нёбом мертвеца.
– Я не боюсь, – сказал он. – Что толку бояться? Страх не купишь и не продашь, любовью с ним не займешься. Его нельзя даже надеть, если с тебя сорвали рубашку и ты замерзаешь.
Голова третьего пленника покатилась по снегу, потом четвертого. Солдат засмеялся. От крови шел пар. Ее мясной запах был аппетитен для человека, которого не кормили целую неделю.
– Я ничего не теряю, – сказал он вместо молитвы. – У меня была бесполезная жизнь. Если все закончится здесь, что с того?
Пленник слева от него был молод – не больше пятнадцати лет. Мальчик-барабанщик, догадался сержант. Он тихо плакал.
– Посмотри туда, – сказал Мамулян. – По-моему, это и есть дезертирство.
Он кивнул в сторону распростертых тел: их покидали самые разные паразиты. Блохи и вши, поняв, что хозяева перестали существовать, уползали и спрыгивали с голов и одежд, стремясь найти новое пристанище, пока их не настиг холод.
Мальчик посмотрел и улыбнулся. Зрелище отвлекло его в тот момент, когда палач занял позицию и нанес смертельный удар. Голова подпрыгнула, жар ударил сержанту в грудь.
Мамулян вяло оглянулся на палача. Тот, как настоящий мастер своего дела, был лишь слегка забрызган кровью. Глупая физиономия с давно не стриженной, лохматой бородой и круглыми, будто ошпаренными глазами. Неужели это убьет меня, подумал сержант; что ж, мне не стыдно. Он развел руки в стороны – универсальный жест покорности – и склонил голову. Кто-то потянул его за рубашку, обнажая шею.
Он ждал. В голове раздался звук, похожий на выстрел. Он открыл глаза, ожидая увидеть приближающийся снег, когда его голова соскочит с шеи, но – нет. Посреди площади солдат упал на колени, его грудь была разворочена выстрелом из одного из верхних монастырских окон. Мамулян оглянулся. Со всех сторон четырехугольника во двор проникали солдаты; выстрелы рассекали снег. Руководящий казнью офицер неуклюже упал на жаровню, раненый; его шуба загорелась. Два солдата, пойманные в ловушку под деревом, полегли, прижавшись друг к другу, словно любовники.
– Прочь, – повелительно прошептала Карис его голосом: – Быстро. Прочь.
Он полз на животе по замерзшему камню, пока фракции сражались над его головой, едва веря, что его пощадили. Никто даже не взглянул на него во второй раз. Безоружный и тощий как скелет, он ни для кого не представлял опасности. Выбравшись со двора в глубины монастыря, Мамулян перевел дух. По ледяным
коридорам плыл дым. Как и следовало ожидать, место подожгла то ли одна сторона, то ли другая; скорее всего, обе сразу. Все они были идиотами, и он никого не любил. Он начал свой путь через лабиринт здания, надеясь найти выход, не встретив ни одного заблудившегося фузилера.
В проходе, удаленном от перестрелок, услышал шаги – в сандалиях, а не в сапогах, – приближающиеся к нему. Он повернулся к преследователю. Это оказался монах, его костлявые черты лица были точь-в-точь как у аскета. Он схватил сержанта за изодранный воротник рубашки.
– Ты послан Богом, – сказал монах. Он запыхался, но его хватка была яростной.
– Оставь меня в покое. Я хочу выбраться отсюда.
– Драка распространяется по всему зданию, нигде не безопасно.
– Я готов рискнуть. – Сержант ухмыльнулся.
– Ты избран, солдат, – ответил монах, все еще держась за него. – За тебя вступилась судьба. Невинный мальчик рядом с тобой умер, а ты выжил. Неужели не понимаешь? Спроси себя, почему.
Он попытался отодвинуть эту говорящую щепку: смесь ладана и застарелого пота была отвратительна. Но монах держался крепко, торопливо говоря:
– Под кельями есть потайные ходы. Мы можем ускользнуть, не будучи убитыми.
– Да?
– Конечно. Если ты мне поможешь.
– Как?
– Мне нужно спасти кое-какие записи, это дело всей моей жизни. Мне нужны твои мускулы, солдат. Не волнуйся, ты получишь что-то взамен.
– Да что у тебя есть такого, что нужно мне? – спросил сержант. Чем мог обладать флагеллант с безумными глазами?
– Мне нужен послушник, – сказал монах. – Кто-то, кому я мог бы передать свои знания.
– Избавь меня от духовных наставлений.
– Я могу многому тебя научить. Как жить вечно, если ты этого хочешь. – Мамулян начал смеяться, но монах продолжал свои бредни. – Как отнимать жизнь у других людей и забирать ее себе. Или, если захочешь, отдавать мертвым, чтобы они воскресли.
– Никогда.
– Это старая мудрость, – сказал монах. – Но я снова нашел ее, написанную простым греческим языком. Тайны, которые были древними, когда холмы были молоды. Такие тайны.
– Если ты все это умеешь, почему ты – не царь всея Руси? – ответил Мамулян.
Монах отпустил рубашку солдата и посмотрел на него с внезапно полыхнувшим презрением.
– Какой человек, – медленно проговорил он, – какой человек с истинным честолюбием в душе захочет быть всего лишь  царем?
Ответ стер улыбку с лица солдата. Странные слова, значение которых – если бы его спросили – было бы трудно объяснить. Но в них заключалось обещание, он это понимал, пусть и был сбит с толку. Что ж, подумал
он, вероятно, именно так приходит мудрость; меч не коснулся меня, не так ли?
– Покажи мне путь, – сказал он.

Карис улыбнулась – слабой, но лучезарной улыбкой. В мгновение ока зима растаяла. Расцвела весна, повсюду зеленела земля, особенно над могильными ямами.
– Куда ты идешь? – спросил Марти.
По радостному выражению ее лица было ясно, что обстоятельства изменились. В течение нескольких минут она выплевывала ключи к той жизни, которую вела в голове Европейца. Марти едва уловил суть происходящего. Он надеялся, что она сможет сообщить подробности позднее. В какой стране это было, в какой войне.
Внезапно она сказала:
– Я закончил.
Ее голос был легким, почти игривым.
– Карис?
– Кто такой Карис? Никогда о нем не слышал. Скорее всего, он мертв. Они все мертвы, кроме меня.
– Что ты закончил?
– Учиться, конечно. Все, чему он может меня научить. И это было правдой. Все, что он обещал. Старая мудрость.
– И что же ты узнал?
Она подняла обожженную руку и расправила ее.
– Я могу украсть жизнь, – сказала она. – Легко. Надо просто ее найти и выпить. Легко брать, легко отдавать.
– Отдавать?
– На время. Пока это меня устраивает. – Она протянула палец: Бог Адаму. – Да будет жизнь.
Он снова начал смеяться в ней.
– А монах?
– А что с ним?
– Он все еще с тобой?
Сержант покачал головой Карис.
– Я убил его, когда он научил меня всему, что мог. – Ее руки вытянулись вперед и задушили воздух. – Я просто задушил его однажды ночью, когда он спал. Конечно, он проснулся, почувствовав мою хватку на своем горле. Но не сопротивлялся, не делал ни малейшей попытки спастись. – Сержант ухмыльнулся, описывая свой поступок. – Он просто позволил мне убить себя. Я с трудом верил в свою удачу; планировал это несколько недель, боясь, что он прочитает мои мысли. Когда он испустил дух с такой легкостью, я был в восторге… – Ухмылка внезапно исчезла. – Глупо, – пробормотал он ее горлом. – Как же это глупо.
– Почему?
– Я не видел ловушки, которую он устроил. Не понимал, как он все спланировал, лелеял меня как сына, зная, что я стану его палачом, когда придет время. Я так и не понял – даже на краткий миг, – что был его инструментом. Он хотел умереть. Передать свою мудрость, – это слово было произнесено насмешливо, – мне, а затем заставить меня покончить с ним.
– Почему он хотел умереть?
– Разве ты не видишь, как ужасно жить, когда вокруг все гибнет? И чем больше лет проходит, тем сильнее мысли о смерти вымораживают нутро – ведь чем дольше ты ее избегаешь, тем кошмарнее она кажется. Ты начинаешь тосковать – о, как ты тоскуешь – по тому, чтобы кто-то сжалился над тобой, обнял тебя и разделил твои ужасы. В конце концов, по тому, кто пойдет с тобой в темноту.
– И ты выбрал Уайтхеда, – сказал Марти почти шепотом, – так же, как выбрали тебя: случайно.
– Все есть случайность, поэтому ее не существует, – произнес спящий и снова рассмеялся – с горечью, будто смеялся над самим собой. – Да, я выбрал его, играя в карты.
– Но он обманул тебя.
Карис очень медленно кивнула головой, ее рука начертила в воздухе круг.
– Снова и снова, – сказала она. – Снова и снова.
– И что ты теперь будешь делать?
– Найду пилигрима. Где бы он ни был, я найду его! И возьму с собой. Клянусь, я не позволю ему сбежать. Заберу его и покажу ему.
– Что покажешь?
Ответа не последовало. Вместо этого Карис вздохнула, слегка потянулась и повела головой слева направо и обратно. Марти потрясенно осознал, что наблюдает за тем, как она повторяет движения Мамуляна: все это время Европеец спал, а теперь, восстановив силы, готовился проснуться. Он быстро повторил свой предыдущий вопрос, решив получить ответ на последнюю, жизненно важную загадку.
– Что ты ему покажешь?
– Ад, – сказал Мамулян. – Он обманул меня! Растратил все мои учения и знания, выбросил их ради жадности, власти и жизни тела. Аппетит! Все пропало из-за аппетита. Вся моя драгоценная любовь растрачена впустую!
Марти слышал в его исповеди голос пуританина – может, монаха? – ярость существа, которое хотело сделать мир чище, чем раньше, и жило в муках, потому что видело только грязь и плоть, потеющую, чтобы сделать еще больше плоти и еще больше грязи. Какая надежда на здравомыслие в таком месте? Разве что найти душу, с которой можно разделить муки; любовника, с которым можно возненавидеть весь мир. Уайтхед был таким партнером. И теперь Мамулян был верен душе возлюбленного: желая в конце концов умереть вместе с единственным существом, которому он когда-либо доверял.
– Мы уйдем в ничто… – выдохнул он, и этот выдох был обещанием. – Мы все уйдем в ничто. Вниз! Вниз!
Он просыпался. На дальнейшие расспросы времени не оставалось, как бы ни был любопытен Марти.
– Карис.
– Вниз! Вниз!
– Карис! Ты меня слышишь? Выйди из него! Быстро!
Ее голова болталась на шее.
– Карис!
Она что-то проворчала.
– Быстрее! 
В голове Мамуляна снова заиграли узоры, такие же чарующие, как прежде. Вспышки света, которые через некоторое время станут картинками, она знала. Какими на этот раз? Птицы, цветы, деревья в цвету. До чего прекрасна эта страна чудес.
– Карис. 
Чей-то голос, человека, которого она когда-то знала, звал ее из очень далекого места. Впрочем, огни тоже становились все более четкими. Она ждала, полная надежд, но на этот раз они не были воспоминаниями, ворвавшимися в поле зрения…
– Карис! Быстро! 
…они были реальным миром, появляющимся, когда Европеец открывал веки. Ее тело напряглось. Марти потянулся к ее руке и схватил ее. Она медленно выдохнула – выпустила воздух сквозь стиснутые зубы, издавая тихий скулящий звук, – и внезапно осознала неминуемую опасность. Карис выдернула свои мысли из головы Европейца и вернулась в Килберн, преодолев множество миль. На мучительное мгновение она почувствовала, что ее воля дрогнула, и она падает назад, обратно в его ожидающую голову. Охваченная ужасом, она задыхалась, словно выброшенная на берег рыба, в то время как ее разум боролся за движение вперед.
Марти заставил девушку встать, но ноги подкосились. Он удержал ее, обхватив руками.
– Не оставляй меня, – прошептал он ей в волосы. – Милостивый боже, не оставляй меня.
Внезапно ее глаза открылись.
– Марти, – пробормотала она. – Марти.
Это была она: он слишком хорошо знал ее взгляд, чтобы Европеец мог обмануть его.
– Ты вернулась, – сказал он.

Несколько минут они просто молча держались друг за друга. Когда начали говорить, у нее не было ни малейшего желания пересказывать то, что она пережила. Марти сдержал любопытство. Достаточно было знать, что их преследует не дьявол.
Просто старая человеческая природа, обманувшаяся в любви и готовая перевернуть мир вверх тормашками.

63

Так что, возможно, у них все-таки есть шанс выжить. Мамулян – человек, несмотря на свои противоестественные способности. Ему лет двести, наверное, но это такая мелочь…
Теперь главное – найти папулю и предупредить его о том, что задумал Мамулян, а затем получше спланировать оборону против наступления Европейца. Если Уайтхед не захочет помочь, это его прерогатива. По крайней мере, Марти попытается, ради старых добрых времен. А в свете убийства Чармейн и Флинна преступления Уайтхеда против Марти превратились в грехи невежливости: он, несомненно, был меньшим из двух зол.
Что касается способа найти Уайтхеда, единственной зацепкой для Марти была клубника. Перл сказала ему, что старик Уайтхед не мог прожить ни дня без ягод. Ни разу за двадцать лет, утверждала она. Неужели он не мог потакать своим желаниям, даже скрываясь? Шаткая версия. Но в этой головоломке, как недавно понял Марти, все так или иначе упиралось в аппетит.
Он попытался уговорить Карис пойти с ним, но она была выжата до предела. Ее путешествия, сказала она, закончились: слишком много повидала за один день. Все, что ей сейчас нужно, – солнечный остров, и ее не переубедить. Марти неохотно оставил Карис наедине с дозой и отправился обсуждать клубнику с мистером Галифаксом из Холборна.

Оставшись одна, Карис быстро забылась. Зрелища, которые она видела в голове Мамуляна, были отброшены в туманное прошлое, из которого они пришли. Будущее, если оно вообще существовало, игнорировалось здесь, где царило спокойствие. Она купалась в лучах бессмысленного солнца, в то время как снаружи начался мягкий дождь.

XII. Толстяк танцует

64

Брир не возражал против перемены погоды. На улице было слишком душно, и дождь с его символическим очищением заставил его чувствовать себя более комфортно. Хотя прошло уже много недель с тех пор, как он чувствовал хоть малейший спазм боли, жара все-таки вызывала у него зуд. Даже не зуд. Это было более фундаментальное раздражение: ощущение ползания по коже или под ней, которое не смягчала никакая мазь. Моросящий дождь, казалось, немного приглушил его, за что Брир был благодарен. Или дождь, или то, что он шел увидеть женщину, которую любит. Хотя Карис несколько раз нападала на него (он носил раны как трофеи), он прощал ей ее прегрешения. Она понимала его лучше, чем кто-либо другой. Она была уникальна – богиня, несмотря на волосы на теле, – и он знал, что, если бы снова увидел ее, показал себя ей, прикоснулся к ней, все было бы хорошо.
Но сначала нужно добраться до дома. Потребовалось некоторое время, чтобы найти такси, которое согласилось его взять, и когда один такой водитель нашелся, он проделал лишь часть пути, прежде чем велел пассажиру выйти: вонь до того отвратительная, заявил он, что потом целый день никто не согласится сесть в машину. Пристыженный слишком публичным отказом – водитель такси, уезжая, продолжал на него орать, – Пожиратель Бритв отправился в глухие переулки, где, как он надеялся, никто не будет его высмеивать и осыпать колкостями.
В одном из таких захолустий, всего в нескольких минутах ходьбы от места, где его ждала Карис, молодой человек с вытатуированными на шее синими ласточками вышел из дверей, чтобы предложить Пожирателю Бритв некоторую помощь.
– Эй, мужик. У тебя больной вид, ты в курсе? Давай помогу.
– Нет-нет, – пропыхтел Брир, надеясь, что добрый самаритянин оставит его в покое. – Я в полном порядке, спасибо.
– Но я настаиваю, – сказал Татуированный, ускоряя шаг, чтобы догнать Брира, а затем встав на пути Пожирателя Бритв. Он бросил взгляд налево и направо, проверяя, нет ли свидетелей, а потом толкнул Брира в дверной проем кирпичного дома.
– Держи рот на замке, приятель, – сказал он, выхватывая нож и прижимая его к забинтованному горлу Брира, – и все будет ладушки. Просто выверни карманы. Быстро! Быстро!
Брир не сделал ни малейшего движения, чтобы подчиниться. Внезапность нападения сбила его с толку, а то, как юноша схватил его за сломанную шею, вызвало головокружение. Татуированный слегка вдавил нож в бинт, чтобы пояснить свою мысль. От жертвы дурно пахло, и вор хотел покончить с делом как можно скорее.
– Карманы! Ты что, оглох? – Он вонзил нож глубже. Мужчина даже не вздрогнул. – Эй, я сделаю это, – предупредил вор. – Я перережу тебе глотку, твою мать.
– О, – сказал Брир, не впечатленный. Скорее для того, чтобы успокоить нервную дрожь, чем от страха, он порылся в кармане пальто и нашел горсть вещей. Монеты, несколько мятных леденцов, которые он продолжал сосать, пока слюна не иссякла, и бутылка лосьона после бритья. Он протянул их со слабым извинением на нарумяненном лице.
– И это все, что у тебя есть? – возмутился Татуированный. Он разорвал пальто Брира.
– Не надо, – предложил Пожиратель Бритв.
– Жарковато для пальто, правда? – спросил вор. – Что ты скрываешь?
Пуговицы поддались, когда он рванул куртку, которую Брир носил под пальто, и теперь вор, разинув рот, смотрел на рукоятки ножа и вилки, которые все еще были погружены в живот Пожирателя Бритв. Пятна засохшей жидкости, стекавшей из ран, были лишь немногим менее отвратительны, чем коричневая гниль, которая расползалась от подмышек и вверх от паха. В панике вор еще глубже вонзил нож в горло Брира.
– Господи…
Энтони, потерявший чувство собственного достоинства, самоуважение и, если бы он знал это, свою жизнь, мог потерять только самоконтроль. Он протянул руку и схватил пытливый нож жирной ладонью. Вор разжал хватку слишком поздно. Брир, более проворный, чем предполагала его комплекция, вывернул клинок и руку назад и сломал запястье нападавшего.
Татуированному было семнадцать. Для семнадцатилетнего юноши он жил полной жизнью. Он видел две насильственные смерти, потерял девственность – со своей сводной сестрой – в четырнадцать лет, дышал
веселящим газом, смотрел снафф-видео, принимал все колеса, какие попадали в его дрожащие руки; он думал, что не терял времени даром и поумнел. Но такое ему не встречалось. Ничего похожего, ни разу. У него заныл мочевой пузырь.
Брир все еще держал бесполезную руку вора.
– Отпусти меня… пожалуйста.
Брир просто смотрел на него, его куртка все еще была распахнута, странные раны были видны.
– Чего ты хочешь, чувак? Ты делаешь мне больно.
Куртка Татуированного тоже была расстегнута. Внутри лежало еще одно оружие, засунутое в глубокий карман.
– Нож? – спросил Брир, глядя на рукоятку.
– Нет, блин…
Брир потянулся к нему. Юноша, желая услужить, вытащил оружие и бросил его к ногам Брира. Это было мачете. Его лезвие покрывали пятна, но режущий край сохранил остроту.
– Он твой, чувак. Валяй, забирай. Только руку отпусти.
– Подними его. Наклонись и подними, – сказал Брир, отпуская раненое запястье. Юноша присел на корточки, поднял мачете и протянул его Бриру. Пожиратель Бритв взял оружие. Картина, на которой он стоял над своей коленопреклоненной жертвой с клинком в руке, что-то значила для Брира, но он не мог определить, что именно. Возможно, это была картинка из его книги о зверствах.
– Я мог бы убить тебя, – заметил он с некоторой отстраненностью.
Эта мысль не ускользнула от Татуированного. Он закрыл глаза и стал ждать. Но удара не последовало. Мужчина просто сказал:
– Спасибо.
И ушел.
Стоя на коленях в дверном проеме, Татуированный начал молиться. Он сам удивился этому проявлению благочестия, повторяя наизусть молитвы, которые они с Осанной, его сводной сестрой, произносили вместе до и после того, как согрешили.
Он все еще молился десять минут спустя, когда дождь начал накрапывать всерьез.

65

Бриру потребовалось несколько минут поисков вдоль Брайт-стрит, прежде чем он нашел желтый дом. Обнаружив его, он несколько минут постоял снаружи, готовясь к встрече. Она была здесь: его спасение. Он хотел, чтобы их воссоединение прошло как можно лучше.
Входная дверь была открыта. На пороге возились дети, которым начавшийся дождь помешал играть в «классики» и прыгать со скакалкой на солнцепеке. Он осторожно прошел мимо них, опасаясь, как бы его неуклюжие ноги не раздавили чью-то крошечную ручку.
Одна особенно очаровательная девочка заслужила от него улыбку, но не ответила тем же. Он стоял в коридоре, пытаясь вспомнить, где, по словам Европейца, прячется Карис. Второй этаж, не так ли?

Карис слышала, как кто-то ходит по лестничной площадке снаружи, но этот проход из обшарпанного дерева и облупившихся обоев лежал через непреодолимые проливы, далеко от ее Острова. Там она была в полной безопасности.
Потом кто-то снаружи постучал в дверь – осторожно, по-джентльменски. Сначала она не ответила, но, когда стук повторился, сказала:
– Уходите.
После нескольких секунд колебания ручка двери слегка дернулась.
– Пожалуйста, – сказала она как можно вежливее, – уходите. Марти здесь нет.
Ручка снова задребезжала, на этот раз сильнее. Она услышала, как мягкие пальцы возятся с деревом; или это плеск волн о берег Острова? Карис не могла найти в себе силы испугаться или хотя бы встревожиться. Марти принес хороший хмурый . Не самый лучший – такой она получала только от папули, – но он избавил ее от всех страхов.
– Ты не можешь войти, – сказала она незваному гостю. – Тебе придется уйти и вернуться позже.
– Это я, – попытался сказать Пожиратель Бритв. Даже сквозь дымку солнечного света она узнала этот голос. Как Брир мог шептаться у двери? Ее разум играл злые шутки.
Карис села на кровати, в то время как давление на дверь усилилось. Внезапно, устав от тонкостей, Брир толкнул. Один раз, второй. Замок поддался слишком легко, и он ввалился в комнату. В конце концов, это была не игра ума, он был здесь во всей своей красе.
– Нашел тебя, – сказал он, идеальный принц.
Брир осторожно прикрыл за собой дверь и предстал перед ней. Она недоверчиво посмотрела на него: сломанная шея, поддерживаемая каким-то самодельным приспособлением из деревяшек и бинтов, одежда в лохмотьях. Он попытался снять одну из своих кожаных перчаток, но она не поддавалась.
– Я пришел повидаться с тобой, – сказал он прерывающимся голосом.
– Да.
Он потянул за перчатку. Послышался тихий, тошнотворный звук. Она посмотрела на его руку. Бо`льшая часть кожи слезла вместе с перчаткой. Он протянул ей это сочащееся лоскутное одеяло.
– Ты должна мне помочь.
– Ты один? – спросила она его.
– Да.
Это уже что-то. Возможно, Европеец даже не знал, что он здесь. Судя по жалкой попытке проявить вежливость, он пришел ухаживать за ней. Его флирт заставил вспомнить о той первой встрече в парилке. Она не кричала и не блевала, чем завоевала его беззаветную преданность.
– Помоги мне, – простонал он.
– Я ничем не могу тебе помочь. Я не знаю, как это сделать.
– Позволь мне прикоснуться к тебе.
– Ты болен.
Рука все еще была протянута. Он сделал шаг вперед. Неужели он думает, что она икона, талисман, который – стоит прикоснуться – излечивает все болезни?
– Милашка, – сказал он.
Его запах был невыносим, но ее одурманенный наркотиком мозг бездействовал. Она понимала, что бежать очень важно, но как? Возможно, в дверь, окно? Или просто попросить его уйти: пусть придет завтра снова?
– Ты не мог бы уйти, пожалуйста?
– Только прикоснуться.
Рука была в нескольких дюймах от ее лица. Отвращение овладело ею, преодолевая навязанную Островом летаргию. Она оттолкнула его руку, повергнутая в ужас коротким контактом с его плотью. Он выглядел оскорбленным.
– Ты пыталась причинить мне вред, – напомнил он ей. – Так много раз. Я ни разу не причинил тебе вреда.
– Ты этого хотел.
– Он, но не я. Я хочу, чтобы ты была со всеми моими друзьями, где ничто не может причинить тебе боль.
Рука, которую он было опустил, вдруг метнулась вверх и схватила ее за шею.
– Ты никогда меня не бросишь, – сказал он.
– Ты делаешь мне больно, Энтони.
Он притянул ее к себе и наклонил голову, насколько это было возможно, учитывая состояние его шеи. На клочке кожи под его правым глазом она заметила какое-то движение. Чем сильнее он приближался, тем отчетливее она видела жирных белых личинок, которые созревали у него на лице, ожидая крыльев. Знал ли он, что стал домом для опарышей? Может, это было предметом гордости – родство с мухами? Он собирался поцеловать ее, в этом она не сомневалась. Если сунет язык мне в рот, подумала она, я его откушу. Не позволю ему сделать это. Боже милосердный, я лучше умру.
Он прижался губами к ее губам.
– Тебе нет прощения, – произнес тонкий голос.
Дверь была открыта.
– Отпусти ее.
Пожиратель Бритв отпустил Карис и отодвинулся от ее лица. Она сплюнула, чтобы смыть поцелуй, и подняла глаза.
В дверях стоял Мамулян. Позади него – два хорошо одетых молодых человека, один с золотистыми волосами, и оба с обаятельными улыбками.
– Нет прощения, – повторил Европеец и перевел отсутствующий взгляд на Карис. – Видишь, что случится, если ты покинешь мою опеку? Какие ужасы тебя настигнут?
Она не ответила.
– Ты одна, Карис. Твой бывший защитник мертв.
– Марти? Мертв?
– У себя дома, куда он отправился за твоим героином.
Она была на несколько секунд впереди, понимая его ошибку. Возможно, это давало Марти преимущество перед ними, если они считали его мертвым. Но неразумно изображать слезы: она не была трагической актрисой. Лучше изобразить недоверие, по крайней мере, сомнение.
– Нет, – ответила она. – Я тебе не верю.
– Дело моих славных рук, – сказал белокурый Адонис за спиной Европейца.
– Нет, – настаивала она.
– Поверь мне, – сказал Европеец, – он не вернется. Поверь мне хотя бы в этом.
– Поверить тебе? – пробормотала она. Это было почти смешно.
– Разве я только что не предотвратил твое изнасилование?
– Он – твое создание.
– Да, и его ждет наказание, будь уверена. Теперь я надеюсь, ты ответишь мне добром на добро и отыщешь своего отца. Я не потерплю задержек, Карис. Мы вернемся на Калибан-стрит, и ты найдешь его, или, клянусь Богом, я выверну тебя наизнанку. Даю слово. Святой Фома проводит тебя до машины.
Улыбающийся шатен прошел мимо светловолосого спутника и протянул Карис руку.
– У меня очень мало времени, девочка, – сказал Мамулян. Изменившийся тон его голоса подтвердил это утверждение. – Так что, пожалуйста, давай покончим с этим несчастным делом.
Том повел Карис вниз по лестнице. Когда она ушла, Европеец обратил внимание на Пожирателя Бритв.
Брир не боялся его; он больше никого не боялся. В убогой комнате, где они смотрели друг на друга, было жарко; он мог сказать, что жарко, видя пот на щеках и верхней губе Мамуляна. С другой стороны, он был холоден; самый холодный человек в мире. Ничто не могло внушить ему страх. Мамулян наверняка это видел.
– Закрой дверь, – сказал Европеец белокурому парню. – И найди что-нибудь, чем можно связать этого человека.
Брир усмехнулся.
– Ты ослушался меня, – сказал Европеец. – Я оставил тебя заканчивать работу на Калибан-стрит.
– Я хотел ее увидеть.
– Она не твоя, чтобы ты ее видел. Я заключил с тобой сделку, и, как все остальные, ты обманул мое доверие.
– Я чуток сыграл, – сказал Брир.
– Не бывает малозначимых игр, Энтони. Неужели ты провел со мной столько времени и не понял этого? Каждый поступок несет определенную значимость. Особенно в игре.
– Мне все равно, что ты говоришь. Это все слова, только слова.
– Ты презренный человек, – сказал Европеец. Оплывшее лицо Брира смотрело на него без тени беспокойства или раскаяния. Хотя Европеец знал, что он здесь главенствует, что-то во взгляде Брира заставляло его чувствовать себя неловко. В свое время Мамуляну служили куда более мерзкие создания. Бедный Константин, например, чей посмертный аппетит сводился не только к поцелуям. Почему Брир огорчил его?
Святой Чед порвал несколько предметов одежды; их вместе с поясом и галстуком было вполне достаточно для целей Мамуляна.
– Привяжи его к кровати.
Чед едва мог заставить себя прикоснуться к Бриру, хотя тот, по крайней мере, не сопротивлялся. Он подчинился игре в наказание с идиотской ухмылкой, от которой лицо продолжало морщиться. Его кожа – под рукой Чеда – казалась неровной, будто мышцы под ее натянутой глянцевой поверхностью превратились в желе и гной. Святой работал так эффективно, как мог, чтобы выполнить свой долг, в то время как заключенный развлекался, наблюдая за мухами, кружащимися вокруг его головы.
Через три-четыре минуты Брир был связан по рукам и ногам. Мамулян удовлетворенно кивнул.
– Прекрасно. Можешь пойти и присоединиться к Тому в машине. Я спущусь через несколько минут.
Чед почтительно удалился, на ходу вытирая руки носовым платком. Брир все еще наблюдал за мухами.
– А теперь я должен тебя покинуть, – сказал Европеец.
– Когда ты вернешься? – спросил Пожиратель Бритв.
– Никогда.
Брир улыбнулся.
– Тогда я свободен, – сказал он.
– Ты мертв, Энтони, – ответил Мамулян.
– Что? – Улыбка Брира начала увядать.
– Ты мертв с того самого дня, как я нашел тебя висящим под потолком. Я думаю, ты каким-то образом знал, что я приду, и убил себя, чтобы спастись. Но я нуждался в тебе. Поэтому отдал тебе часть своей жизни, чтобы ты оставался на службе.
Улыбка Брира исчезла совсем.
– Вот почему ты так невосприимчив к боли – ходячий труп. Ухудшение состояния твоего тела, которое должно было произойти в эти жаркие месяцы, было сдержано. Боюсь, не совсем предотвращено, но значительно замедлено.
Брир покачал головой. Было ли это чудом искупления?
– Ты мне больше не нужен. Поэтому я забираю свой дар…
– Нет!
Он попытался сделать небольшой умоляющий жест, но его запястья были связаны вместе, и путы впились в мышцы, заставляя их сгибаться и морщиться как мягкая глина.
– Скажи, как мне загладить свою вину, – предложил он. – Что угодно.
– Никаких способов не существует.
– Проси, о чем угодно. Умоляю.
– Я прошу, чтобы ты страдал, – ответил Европеец.
– Но почему?
– За предательство. За то, что в конце концов стал таким же, как все.
– …Нет… это была лишь маленькая игра…
– Тогда пусть это тоже будет игрой, если она тебя забавляет. Шесть месяцев распада, втиснутых в столько же часов.
Мамулян подошел к кровати и положил руку на рыдающий рот Брира, сделав резкий жест, будто что-то схватил.
– Все кончено, Энтони, – сказал он.
Брир почувствовал движение в нижней части живота, словно какая-то дрожащая тварь внезапно дернулась и исчезла там. Он проследил за уходом Европейца, подняв глаза. Материя, а не слезы, собиралась на их краях.
– Прости меня, – умолял он своего спасителя. – Пожалуйста, прости меня.
Но Европеец уже ушел, тихо прикрыв за собой дверь.
На подоконнике произошла потасовка. Брир перевел взгляд с двери на окно. Два голубя поссорились из-за какого-то лакомства и теперь улетали. Маленькие белые перышки легли на подоконник, как снег в разгар лета.

66

– Вы мистер Галифакс, не так ли?
Мужчина, осматривавший ящики с фруктами во дворе позади магазина, где в застывшем воздухе кружились осы, повернулся к Марти.
– Да. Чем могу помочь?
Мистер Галифакс загорал на улице, причем весьма неблагоразумно. Его лицо местами шелушилось и выглядело нежным. Ему было жарко, неудобно, и, как догадался Марти, он был не в духе. Если он надеялся завоевать доверие этого человека, следовало помнить о тактичности.
– Как ваш бизнес? – спросил Марти.
Галифакс пожал плечами.
– Справляемся, – сказал он, не желая углубляться в тему. – Многие мои постоянные клиенты в это время года отдыхают. – Он пристально посмотрел на Марти. – А я вас знаю?
– Да. Я был здесь несколько раз, – солгал Марти. – Приезжал за клубникой для мистера Уайтхеда. Именно за этим я и пришел. Как обычно.
Галифакс ничего не заметил; он поставил ящик с персиками, который держал в руках.
– Простите, среди моих клиентов нет никакого мистера Уайтхеда.
– Клубника, – подсказал Марти.
– Я слышал, что вы сказали, – раздраженно ответил Галифакс, – но я не знаю никого с таким именем. Вы, должно быть, ошибаетесь.
– Вы меня помните?
– Нет, не помню. В общем, если хотите сделать покупку, Тереза обслужит вас. – Он кивнул в сторону магазина. – Я хотел бы закончить здесь, прежде чем сварюсь на этой проклятой жаре.
– Но я должен забрать клубнику.
– Берите, сколько угодно, – сказал Галифакс, разводя руками. – У нас ее завались. Просто спросите Терезу.
Марти видел надвигающуюся неудачу. Мужчина не собирался уступать ни на дюйм. Он попробовал сделать последний шаг.
– У вас нет фруктов для мистера Уайтхеда? Обычно они упакованы и готовы для него.
Эта существенная деталь, казалось, смягчила выражение пренебрежения на лице Галифакса. Закралось сомнение.
– Послушайте… – сказал он. – Мне кажется, вы не совсем меня поняли… – Он понизил голос, хотя во дворе больше никого не было. – Джо Уайтхед мертв. Вы что, газет не читаете?
Большая оса села на руку Галифакса, с трудом передвигаясь по рыжим волосам. Он позволил ей спокойно ползать.
– Я не верю всему, что пишут в газетах, – спокойно ответил Марти. – А вы?
– Не понимаю, о чем вы говорите, – ответил тот.
– Его клубника, – сказал Марти. – Это все, что мне нужно.
– Мистер Уайтхед мертв.
– Нет, мистер Галифакс, Джо не умер. Мы оба это знаем.
Оса поднялась с руки Галифакса и закружилась в воздухе между ними. Марти отмахнулся от нее; она вернулась, жужжа еще громче.
– Кто вы такой? – спросил Галифакс.
– Телохранитель мистера Уайтхеда. Я уже говорил вам, что бывал здесь раньше.
Галифакс снова наклонился к ящику с персиками; еще больше ос собралось над ушибленным фруктом.
– Извините, но я ничем не могу вам помочь, – сказал торговец.
– Их уже забрали, да? – Марти положил руку на плечо Галифакса. – Верно?
– Я не имею права ничего вам говорить.
– Я просто друг.
Галифакс бросил на Марти косой взгляд.
– Я поклялся, – сказал он с решительностью опытного торговца. Марти продумал весь сценарий вплоть до этого тупика: Галифакс признается, что ему что-то известно, но отказывается сообщить подробности. И что теперь? Пустить в ход кулаки, выбить из него правду?
– Джо в большой опасности.
– О да, – пробормотал Галифакс. – Думаете, я этого не понимаю?
– Я могу ему помочь.
Галифакс покачал головой.
– Уайтхед был ценным клиентом в течение многих лет, – объяснил он. – Он всегда получал клубнику от меня. Я не встречал другого человека, который бы так ее любил.
– В настоящем времени, – прокомментировал Марти.
Галифакс продолжал, словно его не прерывали:
– Он приходил сюда лично, пока не умерла его супруга. Потом перестал приходить. Он все еще покупал фрукты. Поручал кому-нибудь их забирать. А на Рождество всегда был чек для детишек. Если на то пошло, он все еще есть. До сих пор присылает им деньги.
Оса села на тыльную сторону его ладони, где высох сладкий сок какого-то фрукта. Галифакс дал ей насытиться. Марти он нравился. Если Галифакс не захочет добровольно поделиться информацией, Марти не сможет выбить ее из этого человека.
– И вот ты пришел и назвался его другом, – сказал Галифакс. – Откуда мне знать, что ты говоришь правду? У людей есть друзья, которые перережут им глотки.
– У него таких особенно много.
– Воистину. Денег полным-полно, а людей, которые тревожатся за него, мало. – У Галифакса был грустный взгляд. – Мне кажется, я должен хранить тайну его убежища, не так ли? Иначе кому еще он может доверять во всем мире?
– Да, – согласился Марти.
Сказанное Галифаксом было логичным и полным сострадания – он не был готов предпринимать какие-то шаги, чтобы заставить этого человека изменить свою позицию.
– Спасибо, – сказал Марти, напуганный жизненным уроком. – Простите, что оторвал вас от работы.
Он направился обратно к магазину, сделал несколько шагов, когда Галифакс сказал:
– Ты здесь уже бывал.
Марти резко повернулся на каблуках.
– Что?
– Это ты приходил за клубникой. Я тебя помню. Только тогда ты выглядел по-другому.
Марти провел рукой по отросшей за несколько дней бороде: бритье в эти утренние часы стало забытым ремеслом.
– Дело не в щетине, – сказал Галифакс. – Ты выглядел жестче и не понравился мне.
Марти с нетерпением ждал, когда Галифакс закончит прощальную проповедь. Его разум перебирал другие варианты. И только когда он снова обратился к словам Галифакса, понял, что тот передумал. Он собирался рассказать; поманил Марти обратно через двор.
– Ты думаешь, что сможешь ему помочь?
– Возможно.
– Надеюсь, кто-нибудь сможет.
– Вы его видели?
– Я тебе скажу. Он позвонил в магазин и спросил меня. Забавно, но я сразу узнал этот голос, даже спустя столько лет. Он попросил принести ему клубники, сказал, что не может прийти сам. Это было ужасно.
– Но почему?
– Он так напуган. – Галифакс помедлил, подыскивая нужные слова. – Я запомнил его крупным, понимаешь? Впечатляющим. Он приходил в магазин, и все расступались перед ним. Сейчас же? Сжался до нуля. Это сделал с ним страх. Я видел, как это происходит. С моей невесткой случилось то же самое. У нее был рак. Страх убил ее за несколько месяцев до того, как это сделала опухоль.
– Где же он?
– Говорю тебе, я вернулся домой и никому не сказал ни слова. Просто взял и выпил полбутылки скотча. Никогда в жизни такого не делал. Я хотел выбросить из головы то, как он выглядел. У меня все внутри сжималось от того, что я видел и слышал. Я имею в виду – если такие, как он, боятся, какие шансы у остальных?
– Вы в безопасности, – сказал Марти, моля Бога, чтобы месть Европейца не настигла поставщика клубники. Галифакс был хорошим человеком. Марти поймал себя на том, что цепляется за эту мысль, глядя на круглое красное лицо. Вот она, доброта. Пороки тоже, без сомнения: возможно, целая охапка грехов. Но добро стоило чествовать, сколько бы изъянов ни было у этого человека. Марти захотелось вытатуировать на ладони дату этого озарения.
– Есть один отель, – говорил Галифакс. – Раньше он, видимо, назывался «Орфей». Это на Эджвер-роуд, в Стейпл-корнер. Ужасное захудалое место. Не удивлюсь, если оно ждет команды подрывников.
– Он там один?
– Да. – Галифакс вздохнул, думая о том, как пал великий. – Может, – предложил он, помолчав, – возьмешь ему персиков?

Торговец зашел в магазин и вернулся с потрепанным экземпляром «Атласа улиц Лондона от А до Я»; пролистал пожелтевшие от времени страницы в поисках подходящей карты, неустанно выражая смятение от нового поворота событий и надежду, что все еще может обернуться хорошо.
– Вокруг отеля сровняли с землей много улиц, – объяснил он. – Боюсь, эти карты сильно устарели.
Марти уставился на страницу, которую выбрал Галифакс. Облако, несущее дождь, который уже промочил Килберн и предместья на северо-западе, закрыло солнце как раз в тот момент, когда грязный указательный палец Галифакса прочертил маршрут по карте от оживленных улиц Холборна до отеля «Пандемониум».

XIII. В отеле «Пандемониум»

67

Ад переосмысливается каждым поколением. Его местность исследуется на предмет абсурдности и переделывается в более свежую форму; его ужасы тщательно изучаются и, если необходимо, заново изобретаются, чтобы соответствовать нынешнему климату жестокости; его архитектура перестраивается, чтобы ужаснуть глаз современных про`клятых. В более ранние времена Пандемониум – первый город ада – стоял на лавовой горе, в то время как молнии разрывали облака над ним, а маяки горели на его стенах, призывая падших ангелов. Теперь такое зрелище принадлежит Голливуду. Ад изменился. Ни молний, ни огненных ям.
На пустыре в нескольких сотнях ярдов от эстакады шоссе он находит новое воплощение: обшарпанное, выродившееся, покинутое. Но здесь, где воздух густой от испарений, мелкие ужасы обретают новую жестокость. Рай ночью будет иметь все конфигурации Ада. Не меньше чем отель «Орфей», который в дальнейшем будет называться «Пандемониум».

Когда-то это было впечатляющее здание, и оно могло бы снова стать таким, если бы его владельцы захотели вложить в него деньги. Но задача восстановления и реконструкции большого и старомодного отеля, вероятно, была финансово несостоятельной. Когда-то в прошлом здесь бушевал пожар, опустошивший первый, второй и третий этажи, прежде чем его потушили. Четвертый этаж и те, что выше, были испорчены дымом, оставив нетронутыми лишь смутные признаки былого очарования отеля.
Капризы департамента городского планирования еще сильнее снизили шансы здания на реставрацию. Как и описывал Галифакс, земля по обе стороны от отеля была расчищена для какой-то планируемой реконструкции. Однако ничего не было предпринято. Отель стоял в гордом одиночестве, посреди лабиринта подъездных путей, ведущих к М1 и обратно, не более чем в трехстах ярдах от одного из самых оживленных бетонно-асфальтовых участков на юге Англии. Тысячи водителей каждый день поглядывали в эту сторону, но убогое великолепие стало настолько привычным, что они, вероятно, едва замечали его существование. Умно́, подумал Марти, скрыться в таком видном месте.
Он припарковал машину как можно ближе к отелю, затем проскользнул в дыру в гофрированном железном заборе вокруг участка и пошел через пустошь. Инструкции на заборе – «Посторонним вход воспрещен» и «Не выбрасывать мусор» – явно игнорировались: черные пластиковые мешки, набитые мусором, были свалены в кучу среди обломков и старых кострищ. Многие мешки разорваны детьми или собаками. Вывалился бытовой и производственный мусор: под ногами валялись сотни лоскутов ткани – обрезков из потогонных мастерских; гниющая еда, вездесущие жестяные банки, подушки, абажуры и автомобильные двигатели – все брошено на ложе из щебня и серой травы.
Некоторые собаки – дикие, догадался Марти, – оторвались от поисков еды, когда он приблизился: их бледные бока были грязными, а глаза желтыми в сумерках. Он подумал о Белле и ее блистательном семействе: эти дворняги едва ли принадлежали к тому же виду. Когда он смотрел в их сторону, они опускали головы и исподтишка наблюдали за ним, как неумелые шпионы.
Он подошел к главному входу в отель: над дверью все еще красовалось слово «Орфей»; по обе стороны ступеней стояли псевдодорические колонны, а сам порог выложен причудливой плиткой. Но дверь заколочена досками, а таблички предупреждали о скором наказании любого нарушителя границы. Оно казалось практически невыполнимым. Окна второго, третьего и четвертого этажей заколочены с той же тщательностью, что и дверь; окна первого этажа – полностью замурованы. В задней части здания имелась дверь, которая не была заколочена, но оказалась заперта изнутри. Вероятно, именно здесь Галифакс вошел в здание, но Уайтхед, вероятно, дал ему доступ. Без взлома и проникновения внутрь не было никакого пути.
Только на втором витке своего путешествия по отелю Марти всерьез задумался о пожарной лестнице. Она зигзагами поднималась вверх по восточной стороне здания: внушительное сооружение из кованого железа, теперь сильно ржавое. Еще больше его искалечила предприимчивая фирма, которая, видя выгоду в металлоломе, начала отрезать лестницу от стены, но бросила это занятие, достигнув второго этажа. Нижний пролет отсутствовал, а усеченный хвост пожарной лестницы висел в десяти-одиннадцати футах от земли. Марти изучил проблему. Двери пожарных выходов на большинстве этажей заколочены, но одна, на четвертом, демонстрировала следы взлома. Может, именно так старик добрался сюда? Вероятно, ему помогли: возможно, Лютер.
Марти осмотрел стену под пожарной лестницей. Она была испещрена граффити, но поверхность оказалась гладкой. Никаких упоров для рук или ног, чтобы преодолеть первые несколько футов и приблизиться к ступенькам. Он повернулся к пустырю, ища вдохновения, и через несколько минут поисков в сгущающихся сумерках обнаружил груду выброшенной мебели, среди которой был стол, трехногий, но вполне пригодный. Марти оттащил его к пожарной лестнице и засунул под него кучу мешков с мусором вместо отсутствующей конечности. Когда он вскарабкался на эту опору, она качнулась; но даже тогда его пальцы не дотянулись до нижней части лестницы. Пришлось подпрыгивать, чтобы ухватиться за перекладину; с четвертой попытки это удалось, в результате чего он повис на нижней ступеньке, раскачиваясь на вытянутых руках. Морось ржавых чешуек осыпала лицо и волосы. Лестница заскрипела. Он собрал всю свою волю и подтянулся на несколько жизненно важных дюймов, затем выбросил вперед левую руку, чтобы ухватиться за более высокую ступеньку. Его плечевые суставы ныли, но он тянулся вверх, перемещая руки, пока не смог поднять ногу достаточно высоко, чтобы забраться на ступеньки всем телом.
Разобравшись с первым этапом, Марти постоял на лестничной площадке, пока не отдышался, а затем начал подниматься. Сооружение отнюдь не было устойчивым; очевидно, сборщики металлолома работали над тем, чтобы снять его со стены. Каждый шаг сопровождался скрежещущим визгом, будто предвещая капитуляцию пожарной лестницы.
– Держись, – прошептал он ей, поднимаясь по ступенькам так легко, как мог. Его усилия были вознаграждены на четвертом этаже. Как он и предполагал, дверь была открыта совсем недавно; с немалым облегчением он шагнул с пожарной лестницы сомнительной безопасности в отель.
Здесь еще пахло пожаром, который все уничтожил: горький запах горелой древесины и обугленных ковров. Внизу, в скудном свете, проникавшем через открытую пожарную дверь, виднелись выгоревшие дотла этажи. Стены обгорели, краска на перилах покрылась волдырями. Но всего в нескольких шагах отсюда движение огня было остановлено.
Марти начал подниматься по лестнице на пятый этаж. Перед ним открылся длинный коридор с комнатами справа и слева. Он побрел по коридору, небрежно заглядывая по пути в каждый номер. Пронумерованные двери вели в пустые помещения: мебель и предметы обстановки, которые можно было спасти, вывезли много лет назад.
Возможно, из-за своего изолированного положения и сложности проникновения в здание не превратилось в сквот и не было разрушено вандалами. Комнаты оставались почти абсурдно чистыми, их бежевые ковры с длинным ворсом – очевидно, слишком громоздкие, чтобы их убрать, – пружинили под ногами, как дерн на утесе.
Марти проверил все номера на пятом этаже, прежде чем вернуться к лестнице и подняться еще на один пролет. Здесь все было так же, хотя люксы, из которых, возможно, когда-то открывался хороший вид, оказались просторнее и малочисленнее на этом этаже, а ковры, если на то пошло, роскошнее. Это было странно – подниматься из обугленных глубин отеля в это нетронутое, затаившее дыхание место. Вероятно, люди умирали в коридорах внизу, ослепшие, задохнувшиеся или сгоревшие заживо в своих халатах. Но здесь, наверху, не было никаких следов трагедии.
Оставался еще один этаж, который нужно исследовать. Когда Марти поднялся на последний лестничный пролет, освещение внезапно усилилось и стало почти таким же ярким, как днем. Источником света было шоссе, чье сияние пробивалось сквозь световые люки и плохо закрытые окна. Он как можно быстрее изучил лабиринт комнат, останавливаясь лишь для того, чтобы выглянуть в окно. Далеко внизу он увидел машину, припаркованную за забором; собаки занимались массовым изнасилованием. Во втором номере он вдруг заметил, что кто-то наблюдает за ним через огромную приемную, и понял, что изможденное лицо – его собственное, отраженное в зеркале размером со стену.
Дверь третьего номера на последнем этаже была заперта – первый запертый люкс, с которым столкнулся Марти. Что доказывало – если доказательства вообще требовались – чье-то присутствие внутри.
Ликуя, Марти постучал в дверь.
– Есть тут кто-нибудь? Мистер Уайтхед?
Ответного движения не последовало. Он постучал снова, сильнее, изучая дверь на предмет возможного взлома, но она выглядела слишком прочной, чтобы ее было легко выбить плечом. Если понадобится, придется вернуться в машину и взять кое-какие инструменты.
– Это Штраус, мистер Уайтхед. Марти Штраус. Я знаю, что вы там. Отзовитесь. – Он прислушался. Когда ответа не последовало, постучал в дверь в третий раз, на этот раз кулаком, а не костяшками пальцев. И вдруг раздался ответ, поразительно близкий. Старик стоял по другую сторону двери; вероятно, он был там все это время.
– Иди к черту, – сказал голос. Он был слегка невнятным, но безошибочно принадлежал Уайтхеду.
– Мне нужно с вами поговорить, – ответил Марти. – Впустите меня.
– Как, черт возьми, ты меня нашел? – спросил Уайтхед. – Ублюдок.
– Я навел кое-какие справки, вот и все. Если я смог найти вас, то и любой сможет.
– Нет, если ты будешь держать свой проклятый рот на замке. Тебе нужны деньги, не так ли? Ты пришел сюда за деньгами, верно?
– Нет.
– Ты их получишь. Я тебе дам столько, сколько захочешь.
– Мне не нужны деньги.
– Тогда ты чертов дурак, – сказал Уайтхед и рассмеялся про себя: глупое, неровное хихиканье. Мужчина был пьян.
– Мамулян вас раскусил, – сказал Марти. – Он знает, что вы живы.
Смех прекратился.
– Как?
– Карис.
– Ты ее видел?
– Да. Она в безопасности.
– Ну… я недооценил тебя. – Старик замолчал; послышался тихий звук, будто он прислонился к двери. Через некоторое время он снова заговорил: голос казался измученным.
– Зачем же ты пришел, если не за деньгами? У нее, знаешь ли, имеются дорогие пристрастия.
– Не стану вас за это благодарить.
– Уверен, со временем ты поймешь, как это удобно. Ради дозы она наизнанку вывернется.
– Вы омерзительный человек, вам это известно, да?
– Но ты все равно пришел меня предупредить. – Старик кинулся на парадокс с молниеносной быстротой, как делал всегда, обнаружив брешь в защите. – Бедный Марти… – Невнятный голос затих, подавленный притворной жалостью. А потом резко, как удар бритвой: – Как ты меня нашел?
– Клубника.
Из комнаты донеслось что-то похожее на приглушенное удушье, но это снова был смех Уайтхеда, на этот раз над самим собой. Ему потребовалось несколько минут, чтобы вернуть себе самообладание.
– Клубника… – пробормотал он. – Боже мой! Наверное, ты был убедителен. Ты сломал ему руки?
– Нет. Он добровольно поделился информацией. Не хотел увидеть, как вы забьетесь в угол и умрете.
– Я не собираюсь умирать! – рявкнул старик. – Мамулян – вот кто умрет. Увидишь. Его время истекает. Все, что мне нужно сделать, это подождать. Здесь так же хорошо, как и в любом другом месте. Мне очень удобно. Кроме Карис. Я скучаю по ней. Почему бы тебе не послать ее ко мне, Марти? Вот это было бы очень кстати.
– Вы больше никогда ее не увидите.
Уайтхед вздохнул.
– О да, – сказал он, – она вернется, когда устанет от тебя. Когда ей понадобится тот, кто действительно ценит ее каменное сердце. Вот увидишь. Ну… спасибо за визит. Спокойной ночи, Марти.
– Подождите.
– Я сказал – спокойной ночи.
– У меня есть вопросы… – начал Марти.
– Вопросы, вопросы… – голос удалялся.
Марти прижался к двери, чтобы предложить свою последнюю приманку.
– Мы узнали, кто этот Европеец, что он такое!
Ответа не последовало – Уайтхед утратил к нему интерес. Так или иначе, Марти понял: это бесполезно. Он не получит мудрых откровений от пьяного старика, поигрывающего дряхлыми мускулами. Где-то в глубине люкса закрылась дверь, обрывая всякую связь между двумя мужчинами.
Марти спустился на два лестничных пролета к открытой пожарной двери и вышел из здания тем же путем, каким вошел. После запаха потухшего огня внутри даже пропитанный вонью автомагистрали воздух казался легким и свежим.
Он постоял несколько минут на лестничной площадке, наблюдая за движением машин на шоссе: зрелище перестраивающихся потоков приятно отвлекало внимание. Внизу, среди отбросов, дрались две собаки, уставшие от насилия. Никому из них – ни водителям, ни собакам – не было дела до падения владык: с какой стати? Уайтхед, как и отель, безнадежен. Он сделал все возможное, чтобы спасти старика, и потерпел неудачу. Теперь они с Карис ускользнут в новую жизнь, а Уайтхед пусть завершает свои дела, как ему вздумается. Пусть перережет себе вены от угрызений совести или подавится рвотой во сне: Марти все равно.
Он спустился по лестнице и забрался на стол, затем пересек пустырь, двигаясь к машине. Оглянулся всего один раз, чтобы посмотреть, наблюдает ли за ним Уайтхед. Излишне говорить, что верхние окна были пусты.

68

Когда они добрались до Калибан-стрит, девушка все еще была под кайфом от запоздалой дозы, и ей было трудно общаться через свои химически возбужденные чувства. Европеец поручил евангелистам уборку и сожжение, которыми должен был заниматься Брир, а сам проводил Карис в ее комнату на верхнем этаже. Там он принялся убеждать ее найти отца, и как можно скорее. Поначалу наркотик в ней просто улыбался. Его разочарование начало перерастать в гнев. Когда она начала смеяться над его угрозами – медленный, лишенный корней смех был так похож на смех пилигрима, будто она знала о нем шутку, которую не рассказывала, – его терпение лопнуло, и он обрушил на нее кошмар такой безудержной злобы, что грубость вызвала у него отвращение почти столь же сильное, каким был ее ужас. Карис с недоверием наблюдала, как поток грязи, который он наколдовал в ванной, потек, а затем хлынул из ее собственного тела.
– Убери это, – сказала она, но он сделал иллюзию мощнее, пока ее колени не скрылись под слоем копошащихся чудовищ. Внезапно наркотический пузырь лопнул. Блеск безумия заполз в ее глаза, когда она съежилась в углу комнаты, в то время как твари выходили из каждого ее отверстия, пытаясь пробиться наружу, а затем цеплялись за нее всеми конечностями, которыми снабдило их его воображение. Она была на волосок от сумасшествия, но он зашел слишком далеко, чтобы сейчас прекратить атаку, хотя и сам был неприятно поражен ее извращенностью.
– Найди пилигрима, – сказал он девушке, – и все это исчезнет.
– Да, да, да, – взмолилась она, – все, что захочешь.
Он стоял и смотрел, как она подчиняется его требованиям, погружаясь в то же самое состояние фуги, которого достигла, преследуя Тоя. Однако ей потребовалось больше времени, чтобы найти пилигрима, – так много, что Европеец начал подозревать, что она оборвала всю связь со своим телом и предоставила ему возможность распорядиться им на свое усмотрение, вместо того чтобы снова войти в него. Но в конце концов она вернулась. Она нашла его в отеле не менее чем в получасе езды от Калибан-стрит. Мамулян не удивился. Лисам не свойственно уходить далеко от естественной среды обитания; Уайтхед просто залег на дно.
Чеду и Тому пришлось почти нести Карис, измученную путешествием и страхом, принуждавшим ее действовать, вниз по лестнице, к ожидавшей машине. Европеец сделал прощальный круг по дому, желая убедиться, что все следы его присутствия там исчезли. Девочку в подвале и мусор Брира не убрать за короткий срок, но это – тонкости. Пусть те, кто придет после, выдумают что им захочется по фотографиям зверств на стенах и флаконам духов, так любовно расставленным. Имело значение лишь то, что доказательства его, Европейца, существования здесь и вообще где-либо полностью стерты. Скоро он снова станет слухом, сплетней среди людей, одержимых привидениями.
– Пора идти, – сказал он, запирая дверь. – Всемирный потоп почти настиг нас.

Теперь, пока они ехали, к Карис начали возвращаться силы. Благоухающий воздух, проникавший через переднее окно, ласкал ее лицо. Она приоткрыла глаза и посмотрела в сторону Европейца. Он смотрел не на нее, а в окно, его аристократический профиль стал еще изысканнее от усталости.
Интересно, как поведет себя ее отец в приближающемся эндшпиле. Он стар, но Мамулян намного старше; возраст в этом противостоянии был преимуществом или недостатком? Предположим – эта мысль пришла ей в голову впервые, – что они равны? Предположим, игра, в которую они играли, закончится без поражения или победы с обеих сторон. Просто вывод в стиле двадцатого века – сплошные двусмысленности. Она не хотела этого, она хотела окончательности.
Как бы то ни было, она знала, что у нее мало шансов выжить в грядущем Всемирном потопе. Только Марти мог склонить чашу весов в ее пользу, и где он сейчас? Если он вернется в Килберн и обнаружит, что там никого нет, не подумает ли, что она ушла от него по собственной воле? Она не могла предсказать, какой выбор он сделает; то, что он был способен на шантаж с героином, стало для нее шоком. Оставался один отчаянный маневр: мыслями добраться до него и сказать, где она и почему. Рискованная уловка. Ловить его случайные мысли – одно, не более, чем салонный трюк, а попытка проникнуть в его голову и общаться с ним сознательно, разум к разуму, потребовала бы больших умственных усилий. Даже если предположить, что у нее хватит сил, каковы будут последствия такого вторжения для Марти? Она размышляла над дилеммой в оцепенении тревоги, зная, что минуты уходят и скоро будет слишком поздно для любой попытки побега, даже самой отчаянной.

Марти ехал на юг, в сторону Криклвуда, когда почувствовал боль в затылке. Она быстро распространилась вверх и по черепу, в течение двух минут превратившись в головную боль беспрецедентных масштабов. Инстинктивно он хотел набрать скорость и как можно быстрее вернуться в Килберн, но на Финчли-роуд было много машин, и все, что он мог делать, – ползти в потоке; боль усиливалась каждые десять ярдов. Его сознание – все сильнее поглощаемое восходящей спиралью боли – фокусировалось на все меньших и меньших кусочках информации, восприятие сужалось до булавочного укола. Впереди «ситроена» дорога превратилась в размытое пятно. Он почти ослеп; столкновения с грузовиком-рефрижератором удалось избежать только благодаря мастерству другого водителя. Марти понял, что дальнейшее движение может привести к смертельному исходу, поэтому постарался выбраться из потока машин – впереди и сзади ревели клаксоны – и неэлегантно припарковался на обочине, затем выбрался из машины, чтобы глотнуть свежего воздуха. Совершенно сбитый с толку, он шагнул прямо в гущу движения. Огни приближающихся машин превратились в стену стробоскопических цветов. Он почувствовал, что его колени вот-вот подогнутся, и удержался от падения прямо перед потоком машин, ухватившись за открытую дверцу машины и обойдя «ситроен» спереди, чтобы оказаться в относительной безопасности на тротуаре.
Одинокая капля дождя упала ему на руку. Он уставился на нее, концентрируясь, чтобы образ обрел четкость. Капля была ярко-красной. Кровь, смутно подумал он. Не дождь, а кровь. Он поднес руку к лицу. Из носа у него обильно текла кровь. Жар пробежал по его руке в закатанный рукав рубашки. Порывшись в кармане, он вытащил носовой платок и, прижав его к носу, побрел по тротуару к магазину. В окне увидел свое отражение. В глубине его глаз плавали рыбки. Он боролся с иллюзией, но она продолжала существовать: ярко окрашенная экзотика, пускающая пузыри внутри его черепа. Он отошел от стекла и вгляделся в написанные на нем слова: «Аквариумные принадлежности Криклвуда». Марти повернулся спиной к гуппи и декоративному карпу, сел на узкий подоконник. Его начало трясти. Это дело рук Мамуляна – вот и все, о чем он мог думать. Если я поддамся ему, умру. Я должен сражаться. Любой ценой сражаться.

Карис заговорила, и слово сорвалось с ее губ прежде, чем она успела его остановить:
– Марти.
Европеец посмотрел на нее. Спит? На распухших губах выступили капельки пота: да, спит. И снится ей совокупление со Штраусом, без сомнения. Вот почему она произнесла его имя с такой требовательностью в голосе:
– Марти.
Да, конечно, ей снятся стрела и рана. Только поглядите, как она дрожит. Поглядите, как ее руки бегают между ног: позорное зрелище.
– Долго еще? – спросил он у Святого Тома, который сверялся с картой.
– Пять минут, – ответил юноша.
– Ночка что надо, – сказал Чед.

Марти? 
Он поднял глаза, прищурившись, чтобы лучше видеть улицу, но не смог разглядеть собеседника. Голос звучал у него в голове.
Марти? 
Это был голос Карис, ужасно искаженный. Когда она заговорила, его череп, казалось, заскрипел, а мозг раздулся до размеров дыни. Боль была невыносимой.
Марти? 
«Заткнись», – хотел сказать он, но ее не было рядом. Кроме того, это не она, а он, оно, Европеец. Теперь голос сменился звуком чьего-то дыхания, но не его собственного. Его дыхание было сбивчивым и болезненным, а это звучало в ритме сна. Размытая улица темнела, боль в голове заполнила пространство от земли до небес. Он понял, что если не получит помощи, то умрет.
Он встал, ничего не видя. Теперь его уши наполнило шипение, которое почти перекрыло шум уличного движения всего в нескольких ярдах от него. Спотыкаясь, он двинулся вперед. Из его носа снова потекла кровь.
– Кто-нибудь, помогите мне…
Безымянный голос пробился сквозь хаос в его голове. Слова, которые он произносил, были непонятны, но, по крайней мере, он не один. Чья-то рука касалась его груди, другая держала за локоть. Доносившийся голос был высоким от паники. Он сам не знал, сказал ли что-то в ответ. Даже не понимал, стои́т или падает. Да и какое это имеет значение?
Слепой и глухой, Марти ждал, что какой-нибудь добрый человек скажет ему, что он может умереть.

Они остановились на улице неподалеку от отеля «Орфей». Мамулян вышел и поручил евангелистам вывести Карис. Она начала пахнуть, отметил он; этот спелый запах ассоциировался у него с менструацией. Он шагнул вперед, проник сквозь дыру в заборе и оказался на ничейной земле, окружавшей отель. Пустошь радовала его. Кучи щебня, груды брошенной мебели – в тусклом свете шоссе это место казалось зачарованным. Если предстоят последние обряды, что может быть лучше, чем это место? Пилигрим сделал правильный выбор.
– Это оно? – спросил Святой Чед, следуя за ним.
– Да. Найдешь вход?
– С удовольствием.
– Только будь любезен, без шума.
Юноша вприпрыжку помчался по усеянной ямами земле, остановившись лишь для того, чтобы выбрать из груды обломков кусок искореженного металла, которым можно пробить вход. До чего изобретательны эти американцы, размышлял Мамулян, следуя за Чедом, неудивительно, что они правят миром. Изобретательны, но не хитры. У входной двери Чед срывал доски, не заботясь об эффекте неожиданности. Ты меня слышишь, подумал он, обращаясь к пилигриму. Ты знаешь, что я здесь, так близко от тебя, наконец?
Он поднял свои холодные глаза и взглянул на крышу отеля. От предвкушения в животе рождались наркотические образы; пленка пота блестела на лбу и ладонях. Я как нервный любовник, подумал он. Так странно, что роман должен закончиться таким образом, без здравомыслящего наблюдателя, чтобы засвидетельствовать финальные акты. Кто узнает, когда все закончится, кто расскажет? Только не американцы. Они не переживут следующие несколько часов, сохранив остатки рассудка. Только не Карис, она вообще не выживет. Некому будет рассказать об этой истории, о чем – по какой-то неясной причине – он сожалел. Не это ли делало его Европейцем ? Желание, чтобы его историю рассказали еще раз, передали по цепочке другому нетерпеливому слушателю, который в свое время пренебрежет ее уроком и пострадает на собственный лад? Ах, как он любил традиции!
Входная дверь была распахнута настежь. Святой Чед стоял, ухмыляясь своим достижениям, обливаясь потом в костюме и галстуке.
– Иди вперед, – велел ему Мамулян.
Нетерпеливый юноша вошел внутрь, Европеец последовал за ним. Карис и Святой Том замыкали шествие.
Внутри стоял дразнящий запах. Ассоциации были одним из проклятий старости. В данном случае запах обуглившегося дерева и груды обломков под ногами напомнили ему о дюжине городов, в которых случалось побывать, но один, конечно, был особенным. Может, именно поэтому Джозеф пришел сюда: запах дыма и подъем по скрипучей лестнице пробудили воспоминания о той комнате на Мурановской площади? Навыки вора были равны его собственным в ту ночь, не так ли? Было что-то благословенное в этом молодом человеке со сверкающими глазами, в ли́се, который не выказывал почти никакого благоговения; просто сел за стол, готовый рискнуть жизнью, чтобы играть. Мамулян полагал, что пилигрим забыл Варшаву – по мере того, как зарабатывал одно состояние за другим; но восхождение по сожженной лестнице было несомненным доказательством обратного.
Они поднимались в темноте; Святой Чед шел впереди, чтобы разведать дорогу, и кричал, оборачиваясь, что тут нет перил, а там – ступенек. Между четвертым и пятым этажами, где огонь прекратился, Мамулян приказал остановиться и подождал, пока Карис и Том догонят его. Когда это случилось, он велел подвести к нему девушку. Здесь было светлее. Мамулян заметил на ее нежном лице растерянное выражение. Он прикоснулся к ней, не любя прикосновения, но чувствуя, что они уместны.
– Твой отец здесь, – сказал он ей. Она не ответила, ее лицо не утратило выражения горя. – Карис… ты меня слушаешь?
Она моргнула. Он предположил, что вступает с ней в контакт, пусть и примитивный.
– Я хочу, чтобы ты поговорила с папой. Ты меня понимаешь? Я хочу, чтобы ты сказала ему, чтобы он открыл мне дверь.
Она мягко покачала головой.
– Карис, – упрекнул он ее. – Ты прекрасно знаешь, что мне нельзя отказывать.
– Он мертв, – сказала она.
– Нет, – решительно ответил Европеец, – он там, в нескольких пролетах над нами.
– Я убила его.
Это еще что за наваждение?
– Кто? – резко спросил он. – Кого ты убила?
– Марти. Он не отвечает. Я убила его.
– Тише… тише… – Холодные пальцы погладили ее по щеке. – Значит, он мертв? Итак, он мертв. Вот и все, что можно сказать.
– Это все я…
– Нет, Карис. Это не ты. Просто это надо было сделать; не кори себя.
Он обхватил ее бледное лицо обеими руками. Он часто баюкал ее голову, когда она была ребенком, гордясь тем, что она – плод пилигрима. В тех объятиях он лелеял силы, с которыми она выросла, чувствуя, что может наступить время, когда она ему понадобится.
– Просто открой дверь, Карис. Скажи ему, что ты здесь, и он откроет тебе дверь.
– Я не хочу… видеть его.
– Но я хочу. Ты окажешь мне большую услугу. А когда все закончится, тебе больше нечего будет бояться. Это я обещаю.
Похоже, она увидела в этом какой-то смысл.
– Дверь… – подсказал он.
– Да.
Он отпустил ее лицо, и она отвернулась от него, чтобы подняться по лестнице.
Уайтхед ничего не слышал, сидя в своем уютном номере и слушая джаз на портативном магнитофоне Hi-Fi, который он лично поднял на шесть этажей. У него было все, что нужно: выпивка, книги, пластинки, клубника. Человек может пересидеть апокалипсис здесь, наверху, и все будет как с гуся вода. Он даже принес несколько картин: ранний Матисс из кабинета, «Лежащая обнаженная» и «Набережная Сен-Мишель»; Миро и Фрэнсис Бэкон. Последнее было ошибкой: картина оказалась слишком болезненно-внушающей, с намеками на содранную кожу, – ее он повернул живописным слоем к стене. Но Матисс просто великолепен, даже при свечах. Он смотрел на картину, неизменно зачарованный непринужденной легкостью, когда раздался стук.
Уайтхед встал. Прошло уже много часов – он потерял счет времени – с тех пор, как Штраус побывал здесь; пришел ли он снова? Слегка одурманенный водкой, Уайтхед, пошатываясь, прошел по коридору и прислушался у двери.
– Папа…
Это была Карис. Он не ответил ей. Было подозрительно, что она здесь.
– Это я, папа, это я. Ты там?
Ее голос звучал так неуверенно, будто она снова стала ребенком. Возможно ли, что Штраус поймал его на слове и послал девушку к нему, или она просто вернулась по собственной воле, как Эванджелина после ссоры? Да, так оно и было. Она пришла, потому что, как и ее мать, не могла не прийти. Он начал отпирать дверь неловкими от нетерпения пальцами.
– Папа…
Наконец он справился с ключом и ручкой, открыл дверь. Ее там не было. Там никого не было – по крайней мере, так ему показалось сначала. Но как только он
шагнул обратно в холл люкса, дверь распахнулась настежь и его отбросил к стене юноша, чьи руки схватили его за шею и пах и прижали. Он уронил бутылку водки и вскинул руки в знак капитуляции. Когда прошло первоначальное потрясение, Уайтхед посмотрел через плечо юноши, и его затуманенные глаза остановились на человеке, который вошел следом.
Тихо, без предупреждения он начал плакать.

Они оставили Карис в гардеробной, рядом с хозяйской спальней. Она была пуста, если не считать встроенного шкафа и груды занавесок, снятых с окон и забытых. Она свила гнездо в их затхлых складках и улеглась. В голове у нее крутилась одна-единственная мысль: «Я убила его». Она чувствовала его сопротивление проникновению, чувствовала, как в нем нарастает напряжение. А потом – ничего.
Номер, занимавший четверть верхнего этажа, мог похвастаться двумя видами. Один представлял собой шоссе: яркую ленту фар. Другой, с восточной стороны отеля, был еще мрачнее: из маленького окна гардеробной виднелись пустошь, потом забор и город за ним. Но поскольку Карис лежала на полу, все это оставалось вне поля ее зрения. Все, что она могла видеть, – небесное поле, по которому ползли мигающие огни реактивного самолета.
Она смотрела на его кружащийся спуск, мысленно повторяя имя Марти.
– Марти. 
Его поднимали в машину скорой помощи. Он все еще чувствовал тошноту от американских горок, на которых катался. Ему не нужно было сознание, потому что вместе с ним пришла тошнота. Однако шипение ушло из ушей, и зрение не пострадало.
– Что случилось? Вас сбила машина? – спросил его кто-то.
– Он просто упал, – ответил свидетель. – Я видел его. Упал на середину тротуара. Я как раз выходил из газетного киоска, когда вдруг…
– Марти. 
– …и тут он внезапно…
– Марти. 
Его имя звучало в его голове, ясно, как весенний утренний колокол. Из носа снова потекла струйка крови, но на этот раз боли не было. Он поднял руку к лицу, чтобы остановить поток, но чья-то рука уже была там, останавливая и вытирая.
– Все будет в порядке, – сказал мужской голос. Каким-то образом Марти почувствовал, что все, бесспорно, так, хотя это не имело отношения к заботам незнакомца. Боль ушла, а вместе с ней и страх. Это Карис говорила у него в голове. Так было с самого начала. Теперь какая-то стена в нем пробита – возможно, насильственно и болезненно, но худшее позади. Она мысленно произносила его имя, а он ловил ее мысли, как брошенный теннисный мячик. Прежние сомнения казались наивными. Перебрасывание мыслями оказалось простым делом, стоит лишь наловчиться.
Она почувствовала, как он просыпается.
Несколько секунд лежала на кровати из занавесок – за окном мигал реактивный самолет, – не смея поверить в то, что подсказывал ей инстинкт: он слышит ее, он жив.
«Марти?» – подумала она. На этот раз, вместо того, чтобы слово потерялось в темноте между его и ее сознанием, оно безошибочно попало в его мозг. Он не мог сформулировать ответ, но на данный момент это неважно. Если он сможет слышать и понимать, сможет и прийти.
Отель, подумала она. Ты понимаешь, Марти? Я с Европейцем в отеле. Она попыталась вспомнить название, которое мельком увидела над дверью. «Орфей», вот оно. У нее не было адреса, но она изо всех сил старалась передать ему образ здания, в надежде, что он поймет смысл ее импрессионистских указаний.

Он сел в машине скорой помощи.
– Не волнуйтесь. О машине позаботятся, – сказал медбрат, положив руку ему на плечо, чтобы он снова лег. Они завернули его в алое одеяло. Красное, чтобы не было видно крови, отметил он, сбрасывая его.
– Вам нельзя вставать, – сказал медбрат. – Вы в плохой форме.
– Я в порядке, – настаивал Марти, отталкивая заботливую руку. – Вы были просто великолепны. Но у меня назначена встреча.
Водитель закрывал двойные двери в задней части машины. Сквозь сужающуюся щель Марти увидел толпу профессиональных зрителей, пытавшихся в последний раз взглянуть на зрелище. Он бросился к дверям.
Зрители были недовольны тем, что Лазарь восстал, и, что еще хуже, тем, что он улыбался, как сумасшедший, когда выходил, извиняясь, из задней части автомобиля. Неужели у этого человека нет никаких понятий о том, как себя вести в такой ситуации?
– Я в порядке, – сказал он водителю, пробираясь сквозь толпу. – Наверное, что-то съел.
Водитель непонимающе уставился на него.
– Вы весь в крови, – сумел пробормотать он.
– Никогда не чувствовал себя лучше, – ответил Марти, и в каком-то смысле, несмотря на пробирающую до костей усталость, это было правдой. Она здесь, в его голове, и у него еще есть время все исправить, если он поторопится.
«Ситроен» стоял в нескольких ярдах ниже по дороге; брызги его крови окрашивали тротуар. Ключи все еще торчали в замке зажигания.
– Подожди меня, детка, – сказал он и направился обратно к отелю «Пандемониум».

69

Уже не в первый раз Шэрон не пускали в дом, пока ее мать развлекала мужчину, которого девочка никогда раньше не видела и никогда больше не увидит, но сегодня изгнание было особенно нежелательным. Она чувствовала приближение летнего холода, и ей хотелось быть дома перед телевизором, а не на улице после наступления темноты, тщетно пытаясь придумать новые игры для себя. Она побрела по улице, затеяв одинокую игру «в классики», а затем бросила ее на пятом квадрате. Она была совсем рядом с номером восемьдесят два. Это дом, от которого мать просила ее держаться подальше. На первом этаже жила семья азиатов – они спали по дюжине в одной кровати, по крайней мере, так миссис Леннокс сказала матери Шэрон, – в условиях криминального убожества. Но, несмотря на репутацию, номер восемьдесят два все лето был сплошным разочарованием, вплоть до сегодняшнего дня. Сегодня Шэрон видела, как в доме происходят странные вещи. Какие-то люди приехали на большой машине и увезли с собой больную женщину. И вот теперь, когда она лениво играла, кто-то стоял у одного из окон среднего этажа – большая темная фигура – и манил ее.
Шэрон было десять лет. До ее первых месячных оставался год, и хотя она слышала от сводной сестры о том, что происходит между мужчинами и женщинами, ей это показалось нелепой болтовней. Мальчишки, игравшие на улице в футбол, были сквернословящими, грязными созданиями; она едва ли могла себе представить, что когда-нибудь будет тосковать по их привязанности.
Но зовущая фигура в окне была мужчиной, и он что-то нашел в Шэрон. Девочка перевернула камень. Под ним копошились первые проблески жизни, еще не совсем готовой к солнцу. Они извивались, от них зудели ее тонкие ноги. Чтобы избавиться от этого зуда, она нарушила все запреты относительно дома номер восемьдесят два и проскользнула внутрь, когда в следующий раз открылась входная дверь, и поднялась туда, где, как она знала, находился незнакомец.
– Эй? – спросила она, стоя на лестничной площадке перед комнатой.
– Можешь войти, – сказал мужчина.
Шэрон никогда раньше не чувствовала запаха смерти, но инстинктивно поняла, что это он: объяснения были излишними. Она остановилась в дверях и пристально посмотрела на мужчину. Она еще могла сбежать, если бы захотела, – это она тоже знала. Девочка чувствовала себя в большей безопасности, потому что он был привязан к кровати. Это она видела, хотя в комнате было темно. Ее пытливый ум не находил в этом ничего странного: взрослые играли в игры, как дети.
– Включи свет, – предложил мужчина.
Она потянулась к выключателю рядом с дверью и включила его. Слабая лампочка странно освещала пленника: при ее свете он выглядел больнее всех, кого Шэрон когда-либо видела. Очевидно, он протащил кровать через комнату к окну, и при этом веревки, которыми было связано тело, впились в его серую кожу, так что пятна блестящей коричневой жидкости – не совсем крови – покрыли его руки и брюки и забрызгали пол у его ног. Черные пятна делали его лицо, тоже блестящее, пегим.
– Привет, – сказал он. Его голос был искажен, словно звучал из дешевого радио. Странность незнакомца позабавила ее.
– Привет, – ответила она.
Он криво усмехнулся, и лампочка осветила влагу в его глазах, которые были так глубоко в его голове, что она едва могла их различить. Но когда они двигались, как сейчас, кожа вокруг трепетала.
– Прости, что оторвал тебя от игр, – сказал он.
Она задержалась в дверях, не уверенная, идти или остаться.
– На самом деле я не должна быть здесь, – поддразнила она.
– О… – сказал он, закатывая глаза так, что стали видны белки целиком. – Пожалуйста, не уходи.
Ей показалось, что он выглядит комично в своем испачканном пиджаке и с закатившимися глазами.
– Если Мэрилин узнает, что я была здесь…
– Это твоя сестра, да?
– Моя мать. Она меня ударит.
Мужчина выглядел удрученным.
– Она не должна так делать, – сказал он.
– Ну, она делает.
– Это позор, – печально ответил он.
– О, она ничего не узнает, – заверила его Шэрон. Мужчина был расстроен ее разговором об избиении больше, чем она предполагала. – Никто не знает, что я здесь.
– Хорошо, – сказал он. – Я не хочу, чтобы из-за меня с тобой случилось что-нибудь плохое.
– Почему ты связан? – спросила она. – Это что, игра?
– Да. Только и всего. Скажи мне, как тебя зовут?
– Шэрон.
– Ты совершенно права, Шэрон, это игра. Только я больше не хочу играть. Это начало причинять мне боль. Сама погляди.
Он поднял руки так высоко, как только мог, чтобы показать, как крепятся путы. Над его головой жужжал парламент мух, которым помешали откладывать яйца.
– Ты умеешь развязывать узлы?
– Не очень.
– Можешь попробовать. Для меня?
– Ну, наверное…
– Только я очень устал. Входи, Шэрон. Закрой дверь.
Она сделала, как велели. Здесь не было никакой угрозы. Просто загадка (или две: смерть и люди), и она хотела знать больше. Кроме того, этот человек болен: в своем теперешнем состоянии он не мог причинить ей никакого вреда. Чем ближе она подходила к нему, тем хуже он выглядел. Его кожа покрылась волдырями, а лицо покрывали капли чего-то похожего на черное масло. Под сильным запахом его духов скрывалось что-то горькое. Она не хотела прикасаться к нему, как бы ей ни было жаль.
– Пожалуйста… – сказал он, протягивая связанные руки. Мухи раздраженно кружили вокруг. Их было много, и все они интересовались им – его глазами, ушами.
– Нужно вызвать врача, – сказала она. – Тебе нездоровится.
– На это нет времени, – настаивал он. – Просто развяжи меня, а потом я сам найду врача, и никто не должен знать, что ты была здесь.
Она кивнула, понимая логику происходящего, и подошла к нему сквозь тучу мух, чтобы развязать путы. Ее пальцы не были сильными, ногти обкусаны до мяса, но она работала над узлами с решимостью – очаровательная хмурая морщинка портила идеальную плоскость ее лба, когда она трудилась. Усилия были затруднены потоком напоминавшей желток жидкости, текшей из его разорванной плоти, которая склеивала все вокруг. Время от времени она поднимала на него свои карие глаза; он задавался вопросом, видит ли она происходящее перед ней разложение. Если и видела, то была слишком поглощена вызовом узлов, чтобы уйти; либо так, либо она добровольно развязывала его, осознавая силу, которой обладала при этом.
Только один раз девочка выказала признаки беспокойства – когда что-то в его груди отказало, часть внутреннего механизма соскользнула в озеро вокруг его кишечника. Он закашлялся и выдохнул воздух, по сравнению с которым канализация пахла первоцветами. Она отвернулась и скорчила гримасу. Он вежливо извинился, и она попросила его больше так не делать, а затем вернулась к проблеме. Он терпеливо ждал, зная, что любая попытка поторопить ее все испортит. Но со временем она разгадала загадку, и путы начали ослабевать. Его плоть, которая теперь находилась в консистенции размягченного мыла, соскользнула с костей запястий, когда он высвободил руки.
– Спасибо, – сказал он. – Спасибо. Ты была очень добра.
Он наклонился, чтобы развязать веревки на ногах; его дыхание – или подобие такового – скрипело в груди.
– Я пойду, – сказала она.
– Пока нет, Шэрон, – ответил он; говорить было тяжело. – Пожалуйста, не уходи.
– Но мне нужно быть дома.
Пожиратель Бритв посмотрел на ее кремовое лицо: она выглядела такой хрупкой, стоя на свету. Она отодвинулась от него, как только узлы были развязаны, будто первоначальная тревога вернулась. Он попытался улыбнуться и заверить ее, что все в порядке, но его лицо не слушалось. Жир и мускулы просто обвисли на черепе, губы ни на что не годились. Он знал, что слова вот-вот подведут его. Придется объясняться с помощью знаков. Он был на пути в более чистый мир – мир символов и ритуалов, где и полагалось обитать Пожирателям Бритв.
Его ноги свободны. Через несколько мгновений он мог оказаться на другом конце комнаты, где стояла она. Даже если она повернется и побежит, он сможет ее догнать. Никто ничего не видит и не слышит, и, даже будь иначе, как его накажут? Он уже мертвец.
Брир пересек комнату и направился к девочке. Маленькое живое существо стояло в его тени и не делало ни малейшего усилия убежать. Неужели она тоже просчитала свои шансы и поняла тщетность погони? Нет, она просто доверяла ему.
Он протянул грязную руку, чтобы погладить ее по голове. Она моргнула и затаила дыхание от его близости, но не попыталась уклониться. Он жаждал прикосновения своих пальцев, чтобы почувствовать ее блеск. Она была так совершенна: каким благословением было бы вложить ее частичку в себя, предъявить доказательство любви у врат рая.
Но ее вида было достаточно. Он заберет это с собой и удовлетворится; только ее мрачная сладость как знак, монеты на его глазах, чтобы заплатить за проезд.
– До свидания, – сказал он и неровной походкой направился к двери. Она прошла вперед, открыла дверь и повела его вниз по лестнице. В одной из соседних комнат плакал ребенок, это был завывающий плач младенца, который знает, что никто не придет. На крыльце Брир еще раз поблагодарил Шэрон, и они расстались. Он посмотрел, как она бежит домой.
Со своей стороны, он не был уверен – по крайней мере, сознательно – в том, куда ему теперь идти и зачем. Но как только он спустился по ступенькам и ступил на тротуар, ноги понесли его в направлении, которого он никогда раньше не знал, и он не заблудился, хотя вскоре оказался на незнакомой территории. Кто-то звал его. Его, его мачете и оплывшее серое лицо. Он шел так быстро, как позволяла анатомия, и как человек, призванный историей.

70

Уайтхед не боялся умереть; он боялся лишь того, что, умирая, обнаружит, что прожил недостаточно. Это было его заботой, когда он столкнулся с Мамуляном в коридоре пентхауса, и это продолжало его мучить, когда они сидели в гостиной, а шоссе гудело за их спинами.
– Хватит бегать, Джо, – сказал Мамулян.
Уайтхед ничего не ответил. Он взял из угла комнаты большую миску лучшей клубники Галифакса и вернулся на свое место. Пробежав опытными пальцами по ягодам в миске, он выбрал особенно аппетитную ягоду и начал ее грызть.
Европеец наблюдал за ним, ничем не выдавая своих мыслей. Погоня была закончена; теперь, перед самым концом, он надеялся, что они смогут немного поговорить о старых временах. Но он не знал, с чего начать.
– Скажи мне, – спросил Уайтхед, выедая ягоду до основания, – ты захватил с собой карты?
Мамулян уставился на него.
– Игральные, а не дорожные, – съязвил старик.
– Конечно, – ответил Европеец, – они всегда со мной.
– А эти славные мальчики играют? – Он указал на Чеда и Тома, которые стояли у окна.
– Мы пришли ради Всемирного потопа, – сказал Чед.
Старик нахмурился.
– Что ты им наговорил? – спросил он Европейца.
– Они всё сами придумали, – ответил Мамулян.
– Мир идет к концу, – сказал Чед, с маниакальной тщательностью расчесывая волосы и глядя на шоссе, повернувшись спиной к двум старикам. – А ты разве не знал?
– В самом деле? – спросил Уайтхед.
– Неправедные будут сметены.
Старик поставил на стол миску с клубникой.
– А кто будет судить? – спросил он.
Чед оставил прическу в покое.
– Господь на небесах, – сказал он.
– А мы не можем сыграть по такому случаю? – ответил Уайтхед. Чед озадаченно повернулся к собеседнику, но вопрос был адресован не ему, а Европейцу.
– Нет, – ответил Мамулян.
– Ради старых добрых времен, – настаивал Уайтхед. – Всего один раз.
– Твое мастерство произвело бы на меня впечатление, пилигрим, если бы не было столь очевидной тактикой затягивания.
– Значит, ты не будешь играть?
Мамулян сверкнул глазами. Он почти улыбнулся, когда сказал:
– Конечно, я сыграю.
– В соседней комнате, в спальне, есть столик. Может, прикажешь одному из своих катамитов его принести?
– Они не катамиты.
– Староват ты уже для этого дела, да?
– Они богобоязненные люди, оба. Про тебя того же не скажешь.
– Это всегда было моей проблемой, – сказал Уайтхед, с усмешкой уступая колкости. Все было как в старые добрые времена: обмен иронией, кисло-сладкие реплики, осознание того, что каждое мгновение, проведенное вместе, эти слова скрывают глубину чувств, которая пристыдила бы поэта.
– Ты не мог бы принести стол? – спросил Мамулян у Чеда. Тот даже не пошевелился. Он слишком увлекся борьбой воль между этими двумя мужчинами. Бо`льшая часть смысла была потеряна для него, но напряжение в комнате явно нарастало. Что-то потрясающее маячило на горизонте. Может, волна, а может, нет.
– Ты иди, – сказал он Тому, не желая ни на миг отрываться от сражения. Том, довольный, что у него появился повод отвлечься от сомнений, подчинился.
Чед ослабил узел галстука, что для него было равносильно наготе. Он безупречно улыбнулся Мамуляну.
– Собираешься убить его, да? – сказал он.
– А ты как думаешь? – спросил Европеец.
– Кто он такой? Антихрист?
Уайтхед заурчал от удовольствия, осознав абсурдность этой идеи.
– А ты говорил… – упрекнул он Европейца.
– Так вот кто он такой? – настаивал Чед. – Скажи мне. Я могу принять правду.
– Я еще хуже, парень, – сказал Уайтхед.
– Хуже?
– Хочешь клубничку? – Уайтхед взял мисочку и протянул угощение. Чед искоса взглянул на Мамуляна.
– Он их не отравил, – заверил его Европеец.
– Они свежие. Бери. Иди в соседнюю комнату и оставь нас в покое.
Том вернулся с маленьким прикроватным столиком, поставил его на середину помещения.
– Если вы зайдете в ванную, – сказал Уайтхед, – то найдете там большой запас спиртного. В основном водка. И еще немного коньяка, я думаю.
– Мы не пьем, – сказал Том.
– Сделайте исключение, – ответил Уайтхед.
– Почему бы и нет? – сказал Чед, его рот был набит клубникой, а по подбородку стекал сок. – А почему бы и нет, черт возьми? Это же конец света, верно?
– Верно, – кивнул Уайтхед. – А теперь идите, ешьте, пейте и играйте друг с другом.
Том уставился на Уайтхеда, который ответил ему притворно-раскаивающимся взглядом.
– Прошу прощения, а мастурбировать вам тоже нельзя?
Том издал звук отвращения и вышел из комнаты.
– Твой коллега недоволен, – сказал Уайтхед Чеду. – Давай, бери остальные ягоды. Искушай его.
Чед не был уверен, насмехаются над ним или нет, но взял миску и последовал за Томом к двери.
– Ты умрешь, – сказал он Уайтхеду на прощание и закрыл дверь, оставив мужчин вдвоем.
Мамулян положил на стол колоду карт. Это была не порнографическая колода: он уничтожил ее на Калибан-стрит вместе с немногими книгами. Карты на столе были старше другой колоды на много веков. Их лицевые стороны раскрашены вручную, иллюстрации на фигурных картах выглядели грубо нарисованными.
– А я должен? – спросил Уайтхед, подхватив заключительную реплику Чеда.
– Что ты должен?
– Умереть.
– Умоляю, пилигрим…
– Джозеф. Зови меня Джозеф, как раньше.
– …пощади нас обоих.
– Я хочу жить.
– Еще бы.
– То, что произошло между нами, не причинило тебе вреда, не так ли?
Мамулян предложил Уайтхеду перетасовать и снять карты; когда предложение было проигнорировано, он сделал это сам, манипулируя картами неискалеченной рукой.
– Ну? Ответь мне.
– Нет, – ответил Европеец. – Нет, не совсем.
– Зачем же тогда вредить мне ?
– Ты неправильно понял мои мотивы, пилигрим. Я пришел сюда не ради мести.
– Тогда ради чего?
Мамулян начал сдавать карты для игры в «двадцать одно».
– Чтобы завершить нашу сделку, конечно. Неужели это так трудно понять?
– Я не заключал никакой сделки.
– Ты обманул меня, Джозеф, лишив изрядной доли жизни. Ты выбросил меня, когда я больше не был тебе нужен, и оставил гнить. Я прощаю тебе все, это в прошлом. Но смерть, Джозеф, – он закончил тасовать, – это в будущем. Близком будущем. И я буду не один, когда повстречаюсь с нею.
– Я принес свои извинения. Если вам нужны акты раскаяния, назовите их.
– Нет.
– Тебе нужны мои яйца? Мои глаза? Забирай!
– Играй в эту игру, пилигрим.
Уайтхед встал.
– Я не хочу играть!
– Но ты же сам просил.
Уайтхед уставился на карты, разложенные на инкрустированном столе.
– Из-за нее ты меня сюда загнал, – тихо сказал он. – Из-за этой гребаной игры.
– Садись, пилигрим.
– Ты заставил меня испытать муки про`клятых.
– Правда? – спросил Мамулян, и в его голосе прозвучало беспокойство. – Ты действительно страдал? Если так, мне очень жаль. Смысл искушения в том, чтобы некоторые товары стоили своей цены.
– Ты что, дьявол?
– Ты же знаешь, что нет, – сказал Мамулян, огорченный новой мелодрамой. – Каждый человек сам себе Мефистофель, не так ли? Если бы не подвернулся я, ты заключил бы сделку с какой-нибудь другой силой. И у тебя было бы твое состояние, твои женщины, твоя клубника. Ах, какие мучения я заставил тебя вытерпеть.
Уайтхед слушал, как мелодичный голос выкладывает иронические замечания. Конечно, он не страдал: его жизнь была полна наслаждений. Мамулян прочел это на его лице.
– Если бы я действительно хотел, чтобы ты страдал, – проговорил Европеец с неторопливостью улитки, – я мог бы получить это сомнительное удовлетворение много лет назад. И ты это знаешь.
Уайтхед кивнул. Свеча, которую Европеец поставил на стол рядом с розданными картами, погасла.
– Мне нужно от тебя кое-что гораздо более постоянное, чем страдания, – сказал Мамулян. – А сейчас играй. У меня чешутся пальцы.

71

Марти вылез из машины и несколько секунд стоял, глядя на возвышающуюся громаду отеля «Пандемониум». Он не был полностью погружен в темноту. Свет, пусть слабый, мерцал в одном из окон пентхауса. Он начал во второй раз за сегодняшний день пересекать пустошь, дрожа всем телом. Карис не вступала с ним в контакт с тех пор, как он отправился сюда. Он не подвергал сомнению ее молчание: для этого было слишком много правдоподобных причин, и ни одна из них не являлась приятной.
Подойдя ближе, Марти увидел, что входная дверь гостиницы взломана. По крайней мере, можно войти прямым путем, а не карабкаться по пожарной лестнице. Он перешагнул через груду досок и, миновав грандиозный дверной проем, вошел в фойе, остановившись, чтобы привыкнуть к темноте, прежде чем начать осторожно подниматься по обожженной лестнице. В темноте каждый звук, который он издавал, был похож на выстрел на похоронах – шокирующе громкий. Как он ни старался приглушить шаги, лестница скрывала слишком много препятствий для полной тишины; с каждым шагом он был уверен, что Европеец слышит его, готовясь дохнуть на незваного гостя убийственной пустотой.
Как только Марти добрался до того места, куда вошел с пожарной лестницы, идти стало легче. Только приблизившись туда, где ступени были устланы ковром, он понял – эта мысль вызвала улыбку на его губах, – что пришел без оружия и без плана, каким бы примитивным он ни был, как вытащить Карис. Все, на что он мог надеяться, – это то, что она больше не является важным пунктом в повестке дня Европейца, ее могут не заметить в течение нескольких жизненно важных моментов. Ступив на последнюю лестничную площадку, он увидел свое отражение в одном из зеркал холла: худой, небритый, на лице виднеются пятна крови, рубашка потемнела от нее – похож на сумасшедшего. Этот образ точно отражал то, каким он себя представлял – отчаянным, варварским, – и придал смелости. Он и его отражение согласились: он был не в своем уме.

* * *

Всего во второй раз за время долгих отношений они сидели друг против друга за крошечным столиком и играли в «двадцать одно». Игра прошла без происшествий: казалось, они были более равны, чем сорок с лишним лет назад на Мурановской площади. Пока играли, они разговаривали. Разговор тоже шел спокойно и без драматизма: об Эванджелине, о том, как в последнее время упал рынок, об Америке и даже, по ходу игры, о Варшаве.
– Ты когда-нибудь возвращался? – спросил Уайтхед.
Европеец покачал головой.
– То, что они сделали, просто ужасно.
– Немцы?
– Градостроители.
Они продолжали играть. Карты тасовались и сдавались снова, тасовались и сдавались. Легкий ветерок от их движений заставлял мерцать пламя свечи. Игра пошла сначала в одну сторону, потом в другую. Разговор прервался и начался снова: светская, почти банальная болтовня. Казалось, в эти последние минуты, когда им так много нужно сказать друг другу, они не могли сказать ничего существенного, боясь, что это откроет шлюзы. Только однажды беседа показала истинную суть – переросла из простого замечания в метафизику за считаные секунды.
– По-моему, ты жульничаешь, – небрежно заметил Европеец.
– Ты бы не сомневался, если бы я так поступил. Все трюки, которые я использую, – твои.
– Да ладно.
– Это правда. Все, что я узнал о мошенничестве, узнал от тебя.
Европеец выглядел почти польщенным.
– Даже сейчас, – прибавил Уайтхед.
– Даже сейчас что?
– Ты все еще жульничаешь, не так ли? Ты не должен быть жив, не в твоем возрасте.
– Верно.
– Ты выглядишь так же, как в Варшаве, плюс-минус шрамы. Сколько тебе лет? Сотня? Сто пятьдесят?
– Больше.
– И какой тебе от этого толк? Ты боишься больше, чем я. Тебе нужен кто-то, кто будет держать тебя за руку, пока ты умираешь, и ты выбрал меня.
– Вместе мы могли бы никогда не умереть.
– Э-э?
– Мы могли бы основать целые миры.
– Сомневаюсь.
Мамулян вздохнул:
– Значит, все дело было в аппетите? С самого начала.
– По большей части.
– Ты никогда не стремился разобраться во всем этом?
– Разобраться? Нет никакого смысла в нем разбираться. Ты сам мне это сказал: таков был первый урок. Все есть случайность. 
Европеец бросил свои карты: расклад был проигрышный.
– Еще разок? – предложил Уайтхед.
– Только один. А потом нам действительно пора.

На верхней площадке лестницы Марти остановился. Дверь в номер Уайтхеда была приоткрыта. Он понятия не имел о географии соседних комнат – два люкса, которые он исследовал на этом этаже, оказались совершенно разными, и он не мог предсказать планировку третьего. Вспомнил свой предыдущий разговор с Уайтхедом. Когда все закончилось, у него возникло впечатление, что старик прошел довольно большое расстояние, прежде чем закрылась внутренняя дверь, положившая конец разговору. Значит, там длинный коридор, возможно предлагающий несколько укромных мест.
Колебаться бесполезно; стоя здесь и жонглируя своими шансами, он только усиливал нервозность. Нужно действовать.
У самой двери он снова остановился. Изнутри доносились приглушенные голоса, словно говорившие находились за закрытыми дверями. Марти положил пальцы на дверь номера и осторожно толкнул ее. Дверь приоткрылась еще на несколько дюймов, и он заглянул внутрь. Как он и предполагал, в номер вел пустой коридор, где было четыре двери. Три закрыты, одна приоткрыта. Из-за одной из закрытых дверей доносились голоса, которые он услышал. Он сосредоточился, пытаясь уловить хоть что-то в этом бормотании, но не смог разобрать почти ничего. Однако узнал говоривших: один – Уайтхед, другой – Мамулян. Тон разговора был очевиден: джентльменский, вежливый.
Уже не в первый раз он жаждал обладать способностью прийти к Карис тем же путем, каким она пришла к нему: разумом отыскать ее местонахождение и обсудить наилучшие способы побега. А так всё – как обычно – во власти случайности.
Он прошел по коридору к первой закрытой двери и осторожно открыл ее. Хотя замок производил некоторый шум, голоса в дальней комнате продолжали бормотать, не обращая внимания на его присутствие. Комната, в которую он заглянул, была гардеробной, не более. Он закрыл дверь и прошел еще несколько ярдов по устланному ковром коридору. Через открытую дверь услышал движение, затем звон стекла. Тень от свечи, брошенная кем-то внутри, скользнула по стене. Он стоял совершенно неподвижно, не желая отступать ни на шаг теперь, когда забрался так далеко. Из соседней комнаты доносились голоса.
– Вот дерьмо, Чед. – Голос звучал почти испуганно. – Какого хрена мы здесь делаем? Я совсем соображать перестал.
Возражение было встречено смехом.
– А тебе и не надо соображать. Мы тут вершим божий промысел, Томми. Допивай.
– Должно случиться что-то ужасное, – сказал Том.
– Ясен хрен, – ответил Чед. – А для чего еще мы тут. Теперь пей.
Марти быстро идентифицировал пару. Они были здесь по божьему промыслу, включавшему убийство. Он видел, как они покупали мороженое на полуденном солнце, надежно спрятав окровавленные ножи. Однако страх пересилил желание отомстить. У него и так было мало шансов выбраться отсюда живым.
Оставалась еще одна дверь, которую нужно исследовать, – прямо напротив комнаты, занимаемой молодыми американцами. Чтобы проверить ее, придется пройти перед открытой дверью.
Ленивый голос заговорил снова:
– Выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит.
– Почему бы тебе не оставить меня в покое? – ответил тот.
Казалось, он – или Марти принял желаемое за действительное? – куда-то удалялся. Затем раздался безошибочно узнаваемый звук рвоты. Марти затаил дыхание. Пойдет ли другой юноша на помощь своему товарищу? Он молился об этом.
– Ты в порядке, Томми?
Голос изменил тембр, когда говоривший начал двигаться. Да, он отошел от двери. Схватив шанс за горло, Марти проворно оторвался от стены, открыл последнюю дверь и закрыл ее за собой.
Комната, в которую он вошел, была небольшой, но темной. В тусклом свете он разглядел фигуру, лежащую на полу свернувшись калачиком. Это была Карис. Она спала: ее ровные выдохи отмечали мягкий ритм.
Он подошел к тому месту, где она лежала. Как ее разбудить – вот проблема. За соседней дверью, через одну стену, стоял Европеец. Если она издаст малейший звук, когда Марти ее разбудит, Мамулян наверняка услышит. А если не он, то американцы.
Он присел на корточки и осторожно прикрыл ей рот ладонью, затем потряс за плечо. Казалось, девушка не хочет просыпаться. Она нахмурилась во сне и пробормотала какую-то жалобу. Он наклонился ближе и рискнул прошипеть ее имя прямо ей в ухо. Это сделало свое дело. Ее глаза широко распахнулись, как у изумленного ребенка, а губы сложились в крик, прижавшись к его ладони. Узнавание пришло за мгновение до того, как она подала голос.
Он убрал руку. На ее лице не было приветливой улыбки, оно оставалось бледным и мрачным, но она коснулась его губ кончиками пальцев в знак приветствия. Он встал и протянул ей руку.
В соседней комнате внезапно вспыхнула ссора. Мягкие голоса зазвучали выше от взаимных обвинений, загремела перевернутая мебель. Мамулян позвал Чеда. В ответ из ванной донесся топот.
– Черт.
Времени на тактические размышления не было. Они должны сделать рывок и постараться не упустить свой шанс, к добру или к худу. Марти поднял Карис на ноги и направился к двери. Повернув ручку, он оглянулся через плечо, желая убедиться, что Карис следует за ним, но на ее лице отразилась катастрофа. Он повернулся обратно к двери, и причина – Святой Фома, чей подбородок блестел от рвоты, – стоял прямо за дверью. Очевидно, он был так же поражен, увидев Марти, как и тот сам. Воспользовавшись его нерешительностью, Марти выскочил в коридор и толкнул Тома в грудь. Американец отшатнулся, слово «Чед!» сорвалось с его губ, когда он, спотыкаясь, влетел в открытую дверь напротив, опрокинув при этом миску с клубникой. Ягоды рассыпались по полу.
Марти нырнул в дверь гардеробной и выскочил в коридор, но американец быстро восстановил равновесие и потянулся, чтобы схватить его за рубашку. Этой попытки было достаточно, чтобы Марти замедлил шаг, и, когда он повернулся, чтобы отбросить руку, удерживающую его, увидел второго американца, выходящего из комнаты, где находились старики. В глазах юноши читалось пугающее спокойствие, когда он приблизился к Марти.
– Беги! – это все, что он смог крикнуть Карис, но белокурый бог остановил ее, когда она выскользнула в коридор, оттолкнул назад тем же путем, которым она пришла, с выдохом «нет», прежде чем продолжить свой путь к Марти. – Держи ее, – сказал он своему спутнику, взявшись за Марти. Том скрылся из виду вслед за Карис, и послышался шум борьбы, но у Марти не было времени анализировать его, так как Чед согнул его пополам ударом в живот. Марти, слишком сбитый с толку внезапным потоком действий, чтобы приготовиться к боли, застонал и привалился спиной к входной двери номера, захлопнув ее. Белокурый юноша последовал за ним по коридору, и сквозь слезы Марти успел заметить следующий удар, прежде чем тот достиг цели. Он не видел ни третьего, ни четвертого. Между ударами и пинками не было времени ни выпрямиться, ни перевести дух. Выкормленное на кукурузе тело, колотившее его, было гибким и сильным, более чем равным Марти. Он лишь бестолково дергался под ударами, чувствовал себя чертовски усталым и больным. Его нос снова начал кровоточить, но спокойные глаза по-прежнему пристально глядели на него, пока кулаки избивали тело до черноты. Глаза были спокойными, как молитва. Марти упал на колени; его голова была откинута назад в вынужденном восхищении, когда белокурый юноша плюнул на него. Марти сказал: «Помогите» – или что-то в этом духе, – когда упал.
Мамулян вышел из игорной комнаты, оставив пилигрима наедине с его слезами. Он выполнил просьбу старика – они сыграли пару партий в память о былых временах. Теперь снисходительность закончилась. И что за хаос в холле: клубок тел у входной двери, брызги крови на стене? А, это Штраус. Каким-то образом Европеец ожидал опоздания на торжества; кто это будет, он не предвидел. Он прошелся по коридору, чтобы посмотреть, какой ущерб нанесен, и со вздохом посмотрел на изуродованное, покрытое слюной лицо. Святой Чед с окровавленными кулаками слегка вспотел: запах молодого льва был сладок.
– Он уже почти ушел, – сказал Святой.
– Конечно, – ответил Европеец, жестом приглашая юношу уступить ему место.
Лежа на полу в прихожей, Марти смотрел на Последнего Европейца. Воздух между ними, казалось, зудел. Марти ждал. Конечно, смертельный удар последует быстро. Но не было ничего, кроме взгляда этих ничего не выражающих глаз. Даже в своем разбитом состоянии Марти видел трагедию, написанную на маске лица Мамуляна. Это больше не пугало его – просто завораживало. Этот человек – источник Ничто, встречу с которым он едва пережил на Калибан-стрит. Разве призрак этого серого воздуха не таился сейчас в его глазницах, просачиваясь из ноздрей и рта, будто огонь тлел в его черепе?
В комнате, где они с Европейцем играли в карты, Уайтхед крадучись подошел к своей импровизированной кровати. События в холле на время сместили фокус внимания, и это было кстати. Он сунул руку под подушку и вытащил спрятанный там пистолет, затем прокрался в смежную гардеробную и скрылся из виду за шкафом.
С этой позиции он мог видеть Святого Тома и Карис, стоявших в коридоре и наблюдавших за происходящим у входной двери. Оба были слишком поглощены гладиаторами, чтобы заметить что-то в темной комнате.
– Он мертв? – спросил Том издалека.
– Кто знает? – услышал Уайтхед ответ Мамуляна. – Оттащи его в ванную, с глаз долой.
Уайтхед наблюдал, как бесчувственное тело Штрауса протащили мимо двери в комнату напротив, чтобы бросить в ванную. Мамулян подошел к Карис.
– Ты привела его сюда, – просто сказал он.
Она не ответила. У Уайтхеда зачесалась рука с пистолетом. С того места, где он стоял, Мамулян был легкой мишенью, если не считать того, что Карис его заслоняла. Неужели пуля, выпущенная ей в спину, пройдет сквозь нее и попадет в Европейца? Над этой идеей, хоть и ужасной, следовало подумать: речь шла о выживании. Однако секундное колебание лишило его этого шанса. Европеец проводил Карис в игорную комнату, и оба оказались вне зоны досягаемости. Впрочем, это не имело значения – поле действий осталось чистым.
Уайтхед выскользнул из укрытия и бросился к двери гардеробной. Выйдя в коридор, услышал голос Мамуляна:
– Джозеф?
Уайтхед пробежал несколько ярдов до входной двери, зная, что шансы на побег без насилия ничтожно малы. Он взялся за ручку и повернул ее.
– Джозеф , – раздался голос у него за спиной.
Рука Уайтхеда замерла, когда он почувствовал, как невидимые пальцы схватили его за затылок. Он проигнорировал давление и повернул ручку. Она скользила в его потной ладони. Разум, дышащий ему в затылок, нажал на эпистрофей, выражая недвусмысленную угрозу. Что ж, подумал Уайтхед, выбирать не из чего. Он отпустил дверную ручку и повернулся лицом к игроку в карты; тот стоял в конце коридора, который, казалось, темнел, превращаясь в туннель, вытесненный из глаз Мамуляна. Очень мощные иллюзии. Но не более того: просто иллюзии. Он мог сопротивляться им достаточно долго, чтобы одолеть их творца. Уайтхед поднял пистолет и направил его на Европейца. Не дав игроку в карты ни секунды на то, чтобы сбить его с толку, выстрелил. Первый выстрел попал Мамуляну в грудь, второй – в живот. На лице Европейца отразилось недоумение. Из ран на рубашке потекла кровь. Однако он не упал. Вместо этого сказал таким ровным голосом, будто выстрелов не было:
– Хочешь выйти наружу, пилигрим?
За спиной Уайтхеда задребезжала дверная ручка.
– Ты этого хочешь?  – спросил Мамулян. – Выйти наружу? 
– Да.
– Тогда иди.
Уайтхед отступил от двери, которая распахнулась с такой яростной силой, что ручка воткнулась в стену коридора. Старик отвернулся от Мамуляна, чтобы поскорее скрыться, но не успел сделать и шага, как свет в коридоре растворился в кромешной тьме за дверью, и Уайтхед с ужасом понял, что гостиницы за порогом больше нет. Ни ковров, ни зеркал, ни лестницы, ведущей вниз, во внешний мир. Только пустыня, по которой он ходил полжизни назад: площадь, небо, усеянное дрожащими звездами.
– Выходи, – пригласил его Европеец. – Тебя там ждали все эти годы. Давай же! Вперед!
Пол под ногами Уайтхеда, казалось, стал скользким; он почувствовал, что соскальзывает в прошлое. Его лицо было омыто свежим воздухом, который скользнул в коридор, навстречу ему. Пахло весной, Вислой, которая с ревом неслась к морю в десяти минутах ходьбы отсюда; цветами. Конечно, пахло цветами. То, что он принял за звезды, было лепестками, белыми лепестками, поднятыми ветром и устремленными к нему. Вид лепестков был слишком убедителен, чтобы игнорировать его; он позволил им увести себя обратно в эту великолепную ночь, когда на несколько мерцающих часов весь мир обещал стать его собственностью. Как только он отдал свои чувства ночи, появилось древо, такое же феноменальное, каким он часто видел его во сне: белая крона слегка покачивалась. Кто-то прятался в тени под его тяжелыми ветвями; малейшее движение вызывало новый каскад. Его зачарованный разум сделал последний рывок к реальности отеля, и он потянулся, чтобы коснуться двери номера, но рука промахнулась в темноте. Времени на повторный осмотр не было. Из-под прикрытия ветвей появился невидимый наблюдатель. Уайтхедом овладело ощущение, что все это уже было, но в первый раз он лишь мельком увидел человека под древом. На этот раз неохотный часовой вышел из укрытия. Приветливо улыбаясь, лейтенант Константин Васильев показал свое обожженное лицо гостю из будущего. Сегодня вечером лейтенант не отправится на свидание с мертвой женщиной; сегодня он обнимет вора, который стал морщинистым и бородатым, но чьего появления здесь он ждал всю жизнь.
– Мы уж думали, ты никогда не придешь, – сказал Васильев. Он отодвинул ветку и шагнул в мертвый свет этой фантастической ночи. Он гордился тем, что может показаться, хотя его волосы были полностью сожжены, лицо черно-красное, а тело все в дырах. Брюки были расстегнуты, член стоял. Вероятно, позже они вместе отправятся к его любовнице, он и вор. Выпьют водки, как старые друзья. – Он улыбнулся Уайтхеду. – Я говорил им, что рано или поздно ты придешь. Я знал, что ты это сделаешь. Чтобы снова увидеть нас.
Уайтхед поднял пистолет, который все еще держал в руке, и выстрелил в лейтенанта. Однако насилие не разрушило иллюзию, а лишь усилило ее. Из-за площади донеслись крики на русском языке.
– Ну, что ты наделал, – сказал Васильев. – Сейчас придут солдаты.
Вор осознал свою ошибку. Он никогда не пользовался оружием после комендантского часа: это приглашение к аресту. Он услышал топот ног в сапогах совсем рядом.
– Надо поспешить, – настойчиво заявил лейтенант, небрежно выплевывая пулю, которую поймал зубами.
– Я не пойду с тобой, – сказал Уайтхед.
– Но мы так долго ждали, – ответил Васильев и потряс веткой, давая сигнал к следующему действию. Древо подняло ветви, как невеста, сбрасывая с себя приданое из цветов. Через несколько мгновений воздух наполнился бурей лепестков. Когда они опустились, пролив свое сияние на землю, вор начал различать знакомые лица, которые ждали под ветвями. Это были люди, которые годами приходили на эту пустошь, к этому древу и собирались под ним вместе с Васильевым, чтобы гнить и плакать. Эванджелина была среди них; раны, которые изысканным образом спрятали, когда она лежала в гробу, теперь выставлены напоказ. Она не улыбнулась, но протянула руки, чтобы обнять его; ее губы произнесли его имя – Джоджо – когда она шагнула вперед. Билл Той стоял позади нее, во фраке, словно собрался в «Академию». Из его ушей текла кровь. Рядом с ним, со вскрытым от губ до бровей лицом, стояла женщина в ночной рубашке. Были и другие, кое-кого он узнавал, многих – нет. Женщина, которая привела его к игроку в карты, была там, с обнаженной грудью, такая, какой он ее помнил. Ее улыбка казалась такой же печальной, как и всегда. Были и солдаты, другие, которые проиграли Мамуляну, как Васильев. Один из них одет в юбку в дополнение к пулевым отверстиям. Из-под его складок показалась морда. Саул – его труп был изуродован – обнюхал своего старого хозяина и зарычал.
– Видишь, как долго мы ждали? – сказал Васильев.
Все потерянные лица смотрели на Уайтхеда, открыв рты. Не раздалось ни звука.
– Я не могу вам помочь.
– Мы хотим это прекратить, – сказал лейтенант.
– Тогда уходите.
– Только не без тебя. Он не умрет без тебя.
Наконец вор все понял. Это место, которое он мельком видел в сауне Приюта, существовало внутри Европейца. Призраки – существа, которых он пожирал. Эванджелина! Даже она. Они ждали, их изодранные останки, на этой ничейной земле между плотью и смертью, пока Мамулян не устанет от существования, не ляжет и не умрет. Тогда и они, видимо, получат свободу. А до тех пор их лица будут издавать беззвучное «О» – обращенный к нему меланхолический призыв.
Вор покачал головой.
– Нет, – сказал он.
Он не собирался сдаваться. Ни ради сада деревьев, ни ради этих отчаявшихся лиц. Он повернулся спиной к Мурановской площади и ее жалобным призракам. Солдаты кричали неподалеку: скоро они прибудут. Он оглянулся на отель. Коридор пентхауса все еще был там, за порогом разбомбленного дома: сюрреалистическое сочетание руин и роскоши. Он пересек завалы и направился к нему, не обращая внимания на приказы солдат остановиться. Но громче всех кричал Васильев.
– Ублюдок! – взвизгнул он. Вор отрешился от его ругательств и шагнул с площади, обратно в жаркий коридор, подняв при этом пистолет.
– Старые новости, – сказал он, – меня ими не запугать.
Мамулян все еще стоял в другом конце коридора; минуты, которые вор провел на площади, здесь не прошли.
– Я не боюсь! – крикнул Уайтхед. – Ты слышишь меня, бездушный ублюдок? Я не боюсь!
Он выстрелил снова, на этот раз в голову Европейца. Пуля попала в щеку – хлынула кровь. Прежде, чем Уайтхед успел выстрелить снова, Мамулян ответил тем же.
– Нет пределов, – сказал он дрожащим голосом, – тому, что я сделаю!
Его мысль схватила вора за горло и скрутила. Руки и ноги старика задергались в конвульсиях, пистолет вылетел из рук, мочевой пузырь и кишечник отказали. Позади него, на площади, призраки начали аплодировать. Древо встряхнулось с такой силой, что несколько оставшихся на нем цветов взлетели в воздух. Некоторые из них полетели к двери, тая на пороге прошлого и настоящего как снежинки. Уайтхед привалился к стене. Краем глаза он заметил Эванджелину, которая плевалась в него кровью. Он начал сползать вниз по стене; его тело дергалось, словно в агонии великого недуга. Он выдохнул одно слово сквозь стучащие челюсти; сказал:
– Нет!
Марти, лежа на полу ванной, услышал этот вопль отрицания. Он попытался пошевелиться, но его разум был затуманен, а избитое тело болело от макушки до пят. Взявшись за ванну, он поднялся на колени. О нем явно забыли: его роль в этом процессе была чисто комической. Он попытался встать, но нижние конечности предательски подогнулись, и он снова упал, чувствуя каждый ушиб при ударе.
В коридоре Уайтхед опустился на корточки, разинув рот. Европеец двинулся вперед, чтобы нанести смертельный удар, но вмешалась Карис.
– Оставь его, – сказала она.
Растерянный Мамулян повернулся к ней. Кровь на его щеке прочертила единственную линию до подбородка.
– И ты тоже, – пробормотал он. – Нет пределов.
Карис попятилась в игорную комнату. Свеча на столе начала разгораться. Энергия свободно текла по комнате, плюющееся пламя сделалось плотным и белым, питаясь ею. Европеец смотрел на Карис голодными глазами. В нем проснулся аппетит – инстинктивная реакция на потерю крови, – и все, что он мог видеть в ней, это пищу. Как вор, жаждущий еще одной клубники, хотя его живот был достаточно полон.
– Я знаю, кто ты, – сказала Карис, парируя его взгляд.
Из ванной Марти услышал ее уловку. Глупо, подумал он, говорить ему это.
– Я знаю, что ты сделал.
Глаза Европейца широко распахнулись, полные дыма.
– Ты никто, – заговорила девушка. – Ты всего лишь солдат, который встретил монаха и задушил его во сне. Чем ты можешь гордиться? – Ее ярость ударила ему в лицо. – Ты никто! Никто и ничто!
Мамулян попытался схватить девушку. Она один раз увернулась, минуя карточный столик, но Европеец перевернул его, рассыпав карты, и поймал Карис. Его хватка была похожа на огромную пиявку на ее руке, забирающую кровь и дающую только пустоту, только бесцельную темноту. Он снова был Архитектором ее сновидений.
– Боже, помоги мне, – выдохнула она. Все чувства рухнули, и их место заняла серость. Одним дерзким рывком он вытащил ее из тела и заключил в себя, уронив оболочку на пол рядом с опрокинутым столом. Вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на евангелистов. Они стояли в дверях и смотрели на него. От собственной жадности его тошнило. Она была в нем – вся сразу – и это было слишком. А святые только усугубляли ситуацию, глядя на него так, словно он был чем-то отвратительным; темноволосый качал головой.
– Ты убил ее, – сказал он. – Ты убил ее.
Европеец отвернулся от обвинений, его организм кипел, и он оперся локтем и предплечьем о стену, как пьяный, которого вот-вот стошнит. Ее присутствие в нем было мучением. Она не могла успокоиться, бушевала и ярилась. Ее волнение открыло гораздо больше: Штраус, пронзающий его внутренности; собаки, преследующие его по пятам, выпускающие кровь и дым; а затем назад, за пределы этих ужасных месяцев, к другим испытаниям: дворам, снегу, звездному свету, женщинам и голоду, вечному голоду. И все же он чувствовал за спиной пристальные взгляды христиан.
Один из них заговорил – светловолосый юноша, которого он когда-то мог возжелать со всей страстью. Он, и она, и все остальные.
– И это все? – сердито заявил юноша. – Это все, гребаный лжец? Ты обещал нам Всемирный потоп.
Европеец прижал ладонь ко рту, чтобы остановить выходящий дым, и представил себе волну, накатывающую на отель, город и опускающуюся, чтобы смыть Европу.
– Не искушай меня, – сказал он.

Уайтхед, лежа в коридоре со сломанной шеей, смутно ощутил запах духов, витавший в воздухе. С того места, где он лежал, ему была видна лестничная площадка за пределами номера. Мурановская площадь с ее роковым древом давно выцвела, остались только зеркала и ковры. Теперь, растянувшись у двери, он услышал, как кто-то поднимается по лестнице, заметил фигуру, двигавшуюся в тени. Это был надушенный. Пришелец медленно, но упрямо приближался; поколебавшись лишь мгновение на пороге, он перешагнул через скрюченное тело Уайтхеда и направился в комнату, где двое мужчин играли в карты. Было время, когда они болтали за игрой, и старик воображал, что может заключить новый союз с Европейцем, избежать еще на несколько лет катастрофы. Но все пошло наперекосяк. Они поссорились из-за пустяков, как влюбленные, и по какой-то непостижимой математике дело дошло до этого: смерть.
Он перекатился на спину, по коридору, ведущему в игорную комнату, чтобы посмотреть в другую сторону. Карис лежала на полу среди рассыпанных карт. Он мог видеть ее труп через открытую дверь. Европеец поглотил ее.
Но тут его взгляд прервал пришелец, который, пошатываясь, направился к двери. С того места, где лежал Уайтхед, он не мог видеть его лица. Но он заметил блеск мачете, висевшего на боку.

Том заметил Пожирателя Бритв раньше Чеда. Его непокорный желудок взбунтовался от смешанного запаха сандалового дерева и гниения, и его вырвало на кровать старика, когда Брир вошел в комнату. Он проделал долгий путь, и мили не были добры к нему, но он – здесь.
Мамулян выпрямился, оторвавшись от стены, и посмотрел на Брира.
Он не очень удивился, увидев это гнилое лицо, хотя и не был уверен, почему. Может, его разум еще не совсем освободил Пожирателя Бритв от своей власти, и Брир каким-то образом оказался здесь по его воле? Толстяк уставился на Мамуляна сквозь ясный воздух, словно ожидая новых указаний, прежде чем начать действовать снова. Мускулы его лица были настолько ослаблены, что каждое движение глазного яблока грозило разорвать кожу вокруг орбиты. Он выглядит, подумал Чед, чей разум был опьянен коньяком, как человек, до отказа набитый бабочками. Их крылья бились о границы его анатомической оболочки; от рвения они растерли его кости в порошок. Скоро их безжалостное движение расколет его, и воздух наполнится ими.
Европеец посмотрел на мачете, которое Брир держал в руках.
– Зачем ты пришел?
Он хотел это знать.
Пожиратель Бритв попытался ответить, но язык отказался повиноваться. Под мягким нёбом зародилось слово: то ли «верно», то ли «верность», то ли «верую». Но… нет – это было какое-то другое слово.
– Ты пришел, чтобы тебя убили? И это все?
Брир покачал головой. У него не было подобного намерения, и Мамулян это знал. Смерть была наименьшей из его проблем. Он поднял клинок, чтобы показать свои намерения.
– Я могу тебя уничтожить, – сказал Мамулян.
Брир снова покачал головой.
– Твой, – сказал он, и Мамулян понял, что это значит. «Мертвый».
– Мертвый… – проговорил Чед. – Господь всемогущий. Он мертв.
Европеец пробормотал что-то утвердительное.
Чед улыбнулся. Может, насчет разрушительной волны их обманули. Возможно, расчеты преподобного ошибочны, и Всемирный потоп не обрушится на них еще несколько месяцев. Какое это имеет значение? Ему было что рассказать – такие истории. Даже Блисс, со всеми его разговорами о демонах в душе полушария, не знал о подобных сценах. Святой наблюдал за ними, облизывая губы в предвкушении.
В коридоре Уайтхеду удалось отползти на три-четыре ярда от входной двери, и он увидел Марти, который сумел встать. Прислонившись к косяку ванной, Марти почувствовал на себе взгляд старика. Уайтхед поманил его рукой. Пошатываясь, Марти вышел в коридор; те, кто собрался в игорной комнате, не обращали на него внимания. Здесь царила темнота; свет в игорной комнате, мертвенно-бледный свет свечей, был почти полностью отсечен частично закрытой дверью.
Марти опустился на колени рядом с Уайтхедом. Старик схватил его за рубашку.
– Ты должен достать ее, – сказал он, и его голос почти затих; глаза вылезли из орбит, в бороде запеклась кровь, и с каждым словом ее становилось все больше, но он держался крепко. – Достань ее, Марти, – прошипел он.
– О чем ты говоришь?
– Она у него, – сказал Уайтхед. – Внутри него. Достань ее, ради бога, или она останется там навсегда, как все остальные.
Его глаза метнулись в сторону лестничной площадки, вспомнив разрушенную Мурановскую площадь. Неужели она уже там? Пленница под древом, где нетерпеливые руки Васильева уже шарят по ее телу? Губы старика задрожали.
– Не могу… позволить ему сцапать ее, парень, – сказал он. – Ты меня слышишь. Нельзя, чтобы он ее сцапал.
Марти с трудом собрал обрывки сказанного в нечто осмысленное. Неужели Уайтхед намекает на то, что он должен найти дорогу внутрь Мамуляна и вернуть Карис? Это было невозможно.
– Я не могу, – сказал он.
Старик изобразил отвращение и отпустил Марти, будто тот превратился в кучу экскрементов. Он с трудом отвернулся.
Марти посмотрел в сторону игровой комнаты. Сквозь щель в двери он видел, как Мамулян приближается к безошибочно узнаваемой фигуре Пожирателя Бритв. На лице Европейца отразилась слабость. Марти некоторое время изучал его, затем перевел взгляд на ноги Европейца. Карис лежала там, ее лицо застыло, кожа сияла. Он ничего не мог поделать; почему папа не оставил его в покое, не позволил убежать в ночь и залечить синяки? Он ничего не мог поделать.
И если он убежит, найдет место, где можно спрятаться, исцелиться, сможет ли он когда-нибудь смыть запах своей трусости? Не будет ли этот миг – дороги, разделяющиеся снова и снова, – навсегда выжжен в его снах? Он снова посмотрел на папулю . Старик казался мертвым, если не считать слабого движения губ.
– Достань ее, – все еще говорил Уайтхед, повторяя катехизис до последнего вздоха. – Достань. Достань.
Марти просил Карис о чем-то подобном – пойти в логово сумасшедшего и вернуться с рассказом. Как он мог теперь не отплатить ей тем же? Достать ее. Достать. Слова папули  таяли с каждым ударом слабеющего сердца. Может, ее можно вернуть, подумал Марти, откуда-то из потоков тела Мамуляна. А если нет, так ли трудно будет умереть, пытаясь найти ее, и положить конец разделяющимся дорогам и выбору, превращающемуся в пепел?
Но как это сделать? Он попытался вспомнить, как это делала она, но процедура была слишком сложной – омовение, молчание, – и, конечно, у него имелось мало возможностей совершить путешествие до того, как обстоятельства изменятся. Его единственным источником надежды была окровавленная рубашка как данность – свидетельство того, что он почувствовал по пути сюда, когда Карис сломала какой-то барьер в его голове, и дыра, однажды проделанная, осталась навсегда. Вероятно, его разум сможет проникнуть к ней через рану, которую она открыла, отслеживая ее запах так же безжалостно, как она преследовала его.
Он закрыл глаза, отгораживаясь от коридора, Уайтхеда и тела, лежащего у ног Европейца. Зрение – ловушка, как она однажды сказала. Усилия тоже. Он должен отпустить ее. Пусть инстинкт и воображение приведут его туда, куда не могут привести здравый смысл и разум.
Марти без всяких усилий призвал ее образ, выбросив из головы унылый факт ее трупа и узрев вместо этого ее живую улыбку. Мысленно произнес ее имя, и через несколько мгновений она пришла к нему: смеющаяся, обнаженная, озадаченная, раскаивающаяся. Но он не стал вдаваться в подробности, оставив в ноющей голове только ее сущностное присутствие.
Она – его греза. Рана открыта, ему было больно снова прикоснуться к ней. Кровь текла в его открытый рот, но ощущение казалось отдаленным. Это не имело отношения к его теперешнему состоянию, которое становилось все более смещенным. Он чувствовал, будто скользит прочь из собственного тела. Оно было излишним, как отходы производства. Легкость процедуры поражала; его беспокоило только то, что он стал слишком нетерпеливым; он должен контролировать возбуждение из страха потерять осторожность и быть обнаруженным.
Он ничего не видел, ничего не слышал. Состояние, в которое он перешел – вообще перешел? – нельзя воспринять с помощью чувств. Теперь, хотя у него нет доказательств восприятия, он был уверен, что абстрагировался от своего тела. Оно было позади, под ним: пустая оболочка. Впереди – Карис. Он будет грезить о своем пути к ней.
А потом, стоило подумать, что он сможет получить удовольствие от этого необыкновенного путешествия, как Ад разверзся перед ним…

Мамулян, слишком увлеченный Пожирателем Бритв, ничего не почувствовал, когда Марти прорвался сквозь него. Брир то ли заковылял, то ли побежал вперед, подняв мачете и нацелив его на Европейца. Тот сделал безупречно экономный шаг в сторону, чтобы избежать атаки, но Брир развернулся для второго удара с поразительной скоростью, и на этот раз, скорее случайно, чем намеренно, мачете скользнуло по руке Мамуляна, разрезая ткань его темно-серого костюма.
– Чед, – сказал Европеец, не сводя глаз с Брира.
– Да? – ответил светловолосый юноша. Он все еще стоял, прислонившись к стене рядом с дверью, как ленивый герой. Он нашел тайник сигар Уайтхеда, положил несколько в карман и закурил одну, выпустил облако тускло-голубого дыма и стал наблюдать за гладиаторами сквозь пелену алкогольного дурмана. – Чего ты хочешь?
– Найди пистолет пилигрима.
– Зачем?
– Для нашего гостя.
– Убей его сам, – небрежно ответил Чед. – Ты можешь это сделать.
Разум Мамуляна возмутился при мысли о соприкосновении с подобной гнилью; лучше пуля. Выстрел с близкого расстояния уничтожит Пожирателя Бритв. Без головы даже мертвые не могут ходить.
– Принеси пистолет! – потребовал он.
– Нет, – ответил Чед.
Преподобный сказал, что лучше говорить откровенно.
– Сейчас не время для игр, – сказал Мамулян, на мгновение отвлекаясь от Брира, чтобы взглянуть на Чеда.
Это была ошибка. Мертвец снова взмахнул мачете, и на этот раз удар пришелся Мамуляну в плечо: лезвие вонзилось в мышцу рядом с шеей. Европеец не издал ни звука, только хрюкнул, когда упал клинок, и еще один, когда Брир вытащил оружие из его тела.
– Стой, – сказал он своему противнику.
Брир покачал головой. Ведь именно за этим он пришел, не так ли? Это была прелюдия к акту, который он долго жаждал исполнить.
Мамулян приложил руку к ране на плече. Пули он мог принять и выжить; но более травматическое нападение, которое нарушило целостность плоти, было опасно. Он должен прикончить Брира, и, если Святой не принесет пистолет, ему придется убить Пожирателя Бритв голыми руками.
Брир, казалось, почувствовал его намерение.
– Ты не можешь причинить мне боль, – попытался сказать он, но слова звучали абракадаброй. – Я мертв.
Мамулян покачал головой.
– Конечность за конечность, – пробормотал он. – Если придется. Конечность за конечность.
Чед усмехнулся, услышав обещание Европейца. Господи Иисусе, подумал он, вот так и наступит конец света. Лабиринт комнат, машины на автостраде, прокладывающие свой последний путь домой, мертвые и почти мертвые обмениваются ударами при свете свечей. Преподобный ошибся. Всемирный потоп не был волной, не так ли? Это были слепцы с топорами; великие, стоявшие на коленях и умолявшие идиотов не убивать их; зуд иррационального, переросший в эпидемию. Он смотрел и думал о том, как опишет эту сцену преподобному, и впервые за свои девятнадцать лет его хорошенькая головка почувствовала спазм чистой радости.

Марти не осознавал, насколько приятным было путешествие для пассажира чистой мысли, пока не погрузился в тело Мамуляна. Он почувствовал себя освежеванным и погруженным в кипящее масло. Он бился в конвульсиях, его сущность вопила, требуя положить конец аду телесности другого человека. Но Карис была здесь, и он должен держать эту мысль в голове, как пробный камень.
В этом водовороте его чувства к ней были чисты как математика. Уравнения – сложные, но изящные в своих доказательствах – требовали усилий и походили на правду. Он должен держаться за это осознание. Если забудет о нем – погибнет.
Хотя и лишенный чувств, он ощущал, как новое состояние пытается навязать ему свое ви́дение. В уголках его слепых глаз вспыхивали огоньки, пространства
открывались и снова закрывались в одно мгновение – солнца грозили вспыхнуть над головой и гасли, не успев пролить ни тепла, ни света. Им овладело какое-то раздражение: зуд безумия. Почеши меня, говорило оно, и тебе больше не придется потеть. Он парировал соблазн мыслями о Карис.
Ушла, сказал зуд, глубже, чем ты осмеливаешься идти. Несравнимо глубже.
То, что он утверждал, возможно, было правдой. Мамулян проглотил ее целиком, взял с собой туда, где хранил свои любимые вещи. К тому месту, где пребывал ноль, с которым Марти столкнулся на Калибан-стрит. Оказавшись лицом к лицу с вакуумом, он съежился: на этот раз отсрочки не будет. Такое место, сказал зуд, такое ужасное место. Хочешь посмотреть?
Нет.
Ну же, смотри! Смотри и трепещи! Смотри и исчезни! Ты хотел знать, кто он такой, – что ж, теперь ты это увидишь, став червем под его ступнями.
Я не слушаю, подумал Марти. Он двинулся дальше, и, хотя здесь, как и на Калибан-стрит, не было ни верха, ни низа, движения ни вперед, ни назад, у него возникло ощущение спуска. Может, это просто метафоры, которые он носил с собой, что он представлял ад как яму? Или он ползет через внутренности Европейца к кишечнику, где спрятана Карис?
Конечно, ты не выберешься, с улыбкой сказал зуд. Только не после того, как туда спустишься. Назад пути нет. Он никогда тебя не высрет. Ты останешься взаперти, раз и навсегда.
Карис вышла, рассудил он.
Она была в его голове, напомнил ему зуд. Она листала его библиотеку. Ты похоронен в навозной куче, и глубоко, о да, мой друг, очень глубоко.
Нет!
Не сомневайся.
Нет! 

Мамулян покачал головой. Он был полон странной боли; и голосов. Или это лишь прошлое болтает с ним? Да, прошлое. В последние недели оно жужжало и сплетничало ему в ухо громче, чем когда-либо за предыдущие десятилетия. Всякий раз, когда его разум бездействовал, гравитация истории брала свое, и он снова оказывался на монастырском дворе, где падал снег, и мальчик-барабанщик справа от него дрожал, и паразиты покидали тела, когда те остывали. Двести лет жизни проистекли из этого заговора мгновений. Если бы выстрел, убивший палача, опоздал всего на несколько секунд, меч упал бы, его голова покатилась, и столетия, которые он прожил, не удержали бы его, как и он их.
Почему круг мыслей вернулся сейчас, когда он смотрел на Энтони через всю комнату? Они находились в тысяче миль и семнадцати десятилетиях от того события. Я не в опасности, упрекнул он себя, так зачем дрожать? Брир балансировал на грани полного краха: убить его было простой, хотя и неприятной задачей.
Он внезапно рванулся вперед, его здоровая рука схватила Брира за горло прежде, чем тот успел ответить. Тонкие пальцы Европейца вонзились в размякшую плоть и сомкнулись вокруг пищевода Брира. Затем он потянул, сильно. Добрая часть шеи Брира отделилась в брызгах жира и жидкости. Раздался звук, похожий на вырывающийся пар.
Чед зааплодировал, держа сигару во рту. Сидя в углу, где упал, Том перестал хныкать и тоже наблюдал, как калечили Брира. Один человек сражался за свою жизнь, другой – за свою смерть. Аллилуйя! Святые и грешники вместе.
Мамулян отшвырнул пригоршню мерзости. Несмотря на страшную рану, Пожиратель Бритв еще стоял на ногах.
– Неужели я должен разорвать тебя на части? – спросил Мамулян. Пока он говорил, внутри у него что-то скреблось. Неужели девушка все еще борется со своим заточением?
– Кто там? – тихо спросил он.

Карис ответила. Не Мамуляну, а Марти. Здесь, сказала она. Он услышал ее. Нет, не услышал – почувствовал. Она позвала его, и он последовал за ней.
Зуд внутри Марти был на седьмом небе. Слишком поздно, чтобы помочь ей, сказал он, теперь слишком поздно для чего-либо .
Но она была рядом, он знал это, и ее присутствие подавляло его панику. Я с тобой, сказала она. Теперь нас двое.
На зуд это не произвело впечатления. Он ухмыльнулся при мысли о побеге. Ты запечатан навеки, сказал он, лучше признай это. Если она  не может выбраться, то с какой стати получится у тебя?
Двое , сказала Карис. Теперь нас двое . На какое-то мгновение он уловил намерение в ее словах. Они были вместе, и это больше, чем сумма их частей. Он подумал об их замкнутой анатомии – о физическом акте, который был метафорой этого, другого единства. До сих пор он этого не понимал. Его разум ликовал. Она была с ним, он – с ней. Они стали одной неделимой мыслью, воображая друг друга.
Вперед! 
И ад разделился; у него не было выбора. Пространство раздробилось, когда они вырвались из хватки Европейца. Они пережили несколько восхитительных мгновений как один разум, а затем гравитация – или ее эквивалент в этой реальности – взяла свое. Наступило разделение, грубое изгнание из кратковременного Эдема, и теперь они падали к своим собственным телам, единству пришел конец.
Мамулян ощутил их бегство как рану более болезненную, чем любая из тех, что успел нанести Брир. Он приложил палец ко рту, и на его лице появилось выражение жалкой потери. Слезы полились рекой, разбавляя кровь на его лице. Брир, казалось, почувствовал намек: его момент настал. Образ спонтанно возник в его разжиженном мозгу – как одна из зернистых фотографий в его книге о зверствах, – только этот образ двигался. Падал снег, плясало пламя жаровни.
Мачете в его руке становилось тяжелее с каждой секундой, больше похожее на меч. Он поднял его, и тень упала на лицо Европейца.
Мамулян посмотрел на изуродованные черты Брира и узнал их; понял, как все дошло до этого момента. Согнувшись под тяжестью лет, он упал на колени.
Пока он это делал, Карис открыла глаза. Это было отвратительное, мучительное возвращение, более ужасное для Марти, чем для нее, которая привыкла к ощущениям. Но никогда не было так приятно чувствовать, как дух занимает свое место в твердеющей крепости из мышц и жира.
Глаза Марти тоже открылись, и он смотрел вниз, на тело, которое занимал. Оно было тяжелым и несвежим. Столь многое из него – слои кожи, волосы, ногти – было мертвой материей. Сама его сущность вызывала у него отвращение. Пребывание в таком состоянии было пародией на свободу, которую он только что испытал. Он вскочил со своего места с тихим криком отвращения, будто проснувшись, обнаружил, что его тело кишит насекомыми.
Он посмотрел на Карис, ища поддержки, но ее внимание привлекло зрелище, скрытое от Марти частично закрытой дверью.
Она наблюдала за каким-то знакомым ей зрелищем. Но точка зрения была иной, и ей потребовалось некоторое время, чтобы узнать эту сцену: человек стоит на коленях, его шея обнажена, руки немного разведены в стороны, пальцы растопырены в универсальном жесте подчинения; палач с размытым лицом поднимает клинок, чтобы обезглавить свою добровольную жертву; кто-то смеется где-то рядом.
В последний раз, когда видела эту картину, она смотрела на нее глазами Мамуляна-солдата на заснеженном дворе, ожидающего удара, который уничтожит его молодую жизнь. Удара, который так и не был нанесен, или, скорее, отложен до настоящего момента. Неужели палач ждал так долго, живя в одном теле лишь для того, чтобы сменить его на другое, преследуя Мамуляна десятилетие за десятилетием, пока наконец судьба не собрала осколки воедино? Или все дело рук Европейца? Неужели его воля призвала Брира закончить историю, случайно прерванную несколькими поколениями раньше?
Она никогда этого не узнает. Акт, начатый во второй раз, больше не откладывался. Оружие скользнуло вниз, почти отделив голову от шеи одним ударом. Несколько упрямых сухожилий удерживали ее, покачиваясь – носом к груди – на хребте в течение двух последовательных ударов, прежде чем она улетела, скатившись между ног Европейца и остановившись у ног Тома. Парень отбросил ее пинком.
Мамулян не издал ни звука, но теперь, обезглавленный, его торс дал им выход: шум выходил из раны вместе с кровью, жалобы звучали, казалось, из каждой поры. И вместе со звуком появились дымные призраки несозданных картин, поднимаясь от него как пар. Горькие вещи появлялись и исчезали; возможно, сны или фрагменты прошлого. Теперь они были одним. На самом деле так было всегда. Он пришел из слухов; он – легендарный, он – непостижимый, он, чье имя было ложью. Разве имеет значение, что теперь его биография, уходящая в небытие, воспринималась как вымысел?
Брир, ничуть не смутившись, принялся терзать мачете открытую рану на шее трупа, разрезая ее сначала вниз, а затем вбок в попытке разрубить врага на все более мелкие куски. Рука была безжалостно отрублена; он поднял ее, чтобы отделить кисть от запястья, предплечье от плеча. Через несколько мгновений комната, которая была почти безмятежной, когда происходила казнь, превратилась в бойню.
Марти доковылял до двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как Брир отрубил Мамуляну другую руку.
– Смотрите, как он уходит! – воскликнул американец, поднимая тост за кровавую баню с водкой Уайтхеда.
Марти, не моргнув глазом, наблюдал за резней. Все было кончено. Европеец мертв. Голова его лежала на боку под окном; она казалась маленькой, рудиментарной.
Карис, прижавшись к стене рядом с дверью, схватила Марти за руку.
– Папа? – спросила она. – А как же папа?
Пока она говорила, тело Мамуляна упало вперед с колен. Призраки и шум, который оно излило, прекратились. Теперь из него брызгала только темная кровь. Брир наклонился, чтобы продолжить бойню, вскрыв живот двумя разрезами. Из проколотого мочевого пузыря фонтаном хлынула моча.
Карис, у которой его продолжающаяся атака вызвала омерзение, выскользнула из комнаты. Марти еще немного помедлил. Последнее, что он увидел, следуя за Карис, был Пожиратель Бритв, который схватил голову за волосы, как экзотический фрукт, и нанес ей боковой удар.
В коридоре Карис сидела на корточках рядом с отцом; Марти присоединился к ней. Она погладила старика по щеке.
– Папа? – спросила она. Он не был мертв, но и не был по-настоящему жив. Пульс его дрогнул, но не более. Его глаза были закрыты.
– Бесполезно… – сказал Марти, тряся старика за плечо. – Он уже почти умер.
В игорной комнате Чед начал визжать от смеха. Очевидно, сцены бойни достигли новых высот абсурдистской живости.
– Я не хочу быть здесь, когда ему станет скучно, – сказал Марти. Карис не шевельнулась. – Мы ничего не можем сделать для старика, – прибавил он.
Она посмотрела на него, сбитая с толку этой дилеммой.
– Он ушел, Карис. Нам тоже пора идти.
На бойне воцарилась тишина. Это было по-своему хуже, чем смех или звуки трудов Брира.
– Мы не можем ждать, – сказал Марти. Он грубо поднял Карис на ноги и потащил к входной двери пентхауса. Она очень слабо возразила ему.
Когда они ускользнули вниз, где-то наверху снова зааплодировал белокурый американец.

72

Покойник довольно долго трудился, не жалея сил. Еще долго после того, как внутреннее движение на шоссе сократилось до тоненького ручейка, оставив лишь дальнобойщиков, которые с ревом мчались на север. Брир ничего не слышал. Его уши давно отказали, а зрение, когда-то такое острое, едва ли могло уловить смысл кровавой бойни, которая простиралась по обе стороны от него. Но когда его зрение полностью угасло, он сохранил зачатки осязания и с его помощью довел начатое до конца, разделяя и подразделяя плоть Европейца до тех пор, пока невозможно было отличить кусок, который говорил, от куска, который мочился.
Чед устал от развлечений задолго до того, как эта точка была достигнута. Затушив каблуком вторую сигару, он неторопливо прошел внутрь, чтобы посмотреть, как идут дела в других местах. Девушка исчезла, герой тоже. Бог любит их, подумал он. Однако старик еще лежал в коридоре, сжимая в руке пистолет, который он в какой-то момент подобрал. Время от времени его пальцы судорожно сжимались, но не более того. Чед вернулся в окровавленную комнату, где Брир стоял на коленях среди мяса и карт, продолжая рубить, и поднял Тома с пола. Он был вялый, губы почти посинели, и потребовалось немало уговоров, чтобы заставить его двигаться. Но Чед был прирожденным прозелитом, и короткая беседа вернула ему энтузиазм.
– Теперь для нас нет ничего невозможного, понимаешь? – сказал ему Чед. – Мы прошли крещение. Я имею в виду, что мы всё видели, не так ли? Во всем этом огромном мире нет ничего, чем дьявол мог бы сразиться с нами, потому что мы побывали тут. Разве нет?
Чед был в восторге от вновь обретенной свободы. Он хотел доказать свою правоту, и ему пришла в голову замечательная идея – «Тебе это понравится, Томми!» – наложить кучу старику на грудь. Тому, похоже, было все равно, и он просто наблюдал, как Чед снимает брюки, чтобы сделать грязную работу. Кишечник ему не подчинялся. Однако когда он начал выпрямляться, глаза Уайтхеда резко открылись и пистолет выстрелил. Пуля на волосок не попала в яички Чеда, но оставила тонкую красную отметину на внутренней стороне молочно-белого бедра и, просвистев мимо его лица, ударилась в потолок. Кишечник Чеда сдался, но старик был мертв; он умер от выстрела, который едва не снес американцу мужское достоинство.
– Почти попал, – сказал Том. Оттого, как Чеда едва не искалечили, он вышел из кататонии.
– Наверное, я просто везунчик, – ответил блондин. Потом они отомстили, как могли, и пошли своей дорогой.

Я последний из племени, подумал Брир. Когда меня не станет, Пожиратели Бритв уйдут в историю.
Он выволок себя из отеля «Пандемониум», зная, что тело все быстрее рассыпается. Его пальцы едва могли удержать канистру с бензином, которую он украл из багажника машины перед тем, как прийти в отель, и оставил, ожидая последних ритуалов, в фойе. Это было так же трудно понять умом, как и пальцами, но он сделал все, что было в его силах. Он не мог назвать тех тварей, что обнюхивали его труп, когда он сидел на корточках среди мусора; не мог даже вспомнить, кто он такой, за исключением того, что однажды видел прекрасные и удивительные зрелища.
Он открутил крышку канистры с бензином и вылил ее содержимое на себя так ловко, как мог. Бо`льшая часть жидкости просто собралась вокруг него лужей. Потом он бросил канистру и вслепую стал искать спички. Первая и вторая не зажглись. Третья зажглась. Пламя мгновенно охватило его. В огне тело свернулось калачиком, приняв боксерскую позу, обычную для жертв пожара: суставы укорачивались под воздействием высокой температуры, стягивая руки и ноги в защитную позу.
Когда наконец пламя погасло, собаки пришли, чтобы собрать все, что могли. Однако многие из них сбежали с визгом, когда ошметки мяса изрезали им мягкие ткани рта: в плоти, как жемчужины в устрице, были спрятаны бритвенные лезвия, которые Брир глотал, как гурман.

XIV. После волны

73

Ветер завладел миром.
В тот вечер ветер дул точно с востока на запад, неся облака, бодрые после целого дня дождя, в направлении заходящего солнца, будто они спешили к апокалипсису прямо за горизонтом. А может – эта мысль была еще хуже – они спешили убедить солнце вернуться из небытия еще на час, на минуту – что угодно, лишь бы оттянуть ночь. И конечно, оно не слушалось, а вместо этого пользовалось их состоянием, чтобы утащить кучерявых паникеров за край света.
Карис пыталась убедить Марти, что все в порядке, но ей это не удалось. Теперь, вновь спеша к отелю «Орфей», под суицидальными тучами и в преддверии ночи, он чувствовал справедливость своих подозрений. Весь видимый мир нес в себе свидетельства заговора.
Кроме того, Карис все еще говорила во сне. Возможно, не голосом Мамуляна, тем осторожным, петляющим, ироничным голосом, который он знал и ненавидел. Она даже не произносила слов как таковых. Только обрывки звуков: шум крабов, птиц, запертых на чердаке. Стрекот и царапанье, будто она или что-то в ней трудилось, чтобы заново изобрести забытый словарь. В нем еще не было ничего человеческого, но он был уверен, что Европеец прячется внутри. Чем больше он слушал, тем больше ему казалось, что он слышит порядок в этом бормотании; тем сильнее шум, который издавал ее спящий язык, походил на звук неба, не поспевающего за речью. Эта мысль заставила его вспотеть.
Потом, накануне этой ночи несущихся облаков, он внезапно проснулся в четыре часа утра. Конечно, ему снились ужасные сны, и он полагал, что они будут сниться еще много лет. Но сегодня они не ограничивались его головой, а были рядом. Теперь они были рядом.
Карис не лежала рядом с ним на узкой кровати. Она стояла посреди комнаты с закрытыми глазами; мелкие мышцы ее лица необъяснимым образом подергивались. Она снова говорила или, по крайней мере, попыталась говорить, и на этот раз он знал, знал без тени сомнения, что каким-то образом Мамулян все еще в ней.
Он позвал ее по имени, но она не подала виду, что проснулась. Встав с кровати, он пересек комнату, направляясь к ней, но стоило приблизиться, как воздух вокруг них, казалось, наполнился тьмой. Ее бессвязные речи стали настойчивее, и он почувствовал, что темнота сгущается. У него зачесались лицо и грудь, защипало глаза.
Он снова позвал ее по имени, теперь громко. Ответа не последовало. По ней начали скользить тени, хотя в комнате не было света, который мог бы их отбросить. Он вгляделся в ее бормочущее лицо: тени напоминали блики, отбрасываемые светом сквозь усыпанные цветами ветви, словно она стояла в тени дерева.
Над ним что-то вздохнуло. Он поднял голову. Потолок исчез. На его месте раскинулся узор из ветвей, растущих прямо у него на глазах. Он не сомневался, что ее слова были в самом корне, и с каждым произнесенным ею слогом они становились все мощнее и запутаннее. Ветви колыхались, набухая, выпускали отростки, которые в считаные секунды становились тяжелыми от листвы. Но хоть древо и выглядело полным жизни, в каждой его почке таилась порча. Его листья были черными и блестели не от сока, а от гнилостного пота. Паразиты сновали вверх-вниз по ветвям; зловонные лепестки падали как снег, обнажая плоды.
До чего ужасные плоды! Связка ножей, перевязанных лентой, словно подарок убийце. Голова ребенка, висящая на заплетенных в косы волосах. Одну ветку обвили человеческие кишки, с другой свисала клетка, в которой заживо горела птица. Все это сувениры, память о прежних злодеяниях. И был ли коллекционер здесь, среди своих сувениров?
Что-то шевельнулось в бурлящей темноте над головой Марти, и это была не крыса. Он слышал шепот. Там человеческие существа покоились в гнили. И они спускались вниз, чтобы он присоединился к ним.
Он протянул руку сквозь кипящий воздух и взял Карис за руку. Она казалась мягкой, будто плоть вот-вот должна была разделиться под его нажимом. Глаза под сомкнутыми веками закатились, как у помешанной на сцене; ее рот все еще произносил слова, которые сотворили древо.
– Прекрати, – сказал он, но она продолжала болтать.
Он схватил ее обеими руками и закричал, чтобы она заткнулась, тряся при этом. Над ними заскрипели ветки, и на него посыпались веточки.
– Просыпайся, черт бы тебя побрал, – сказал он ей. – Карис! Это Марти, я, Марти! Проснись, ради бога.
Он почувствовал что-то в своих волосах и, подняв глаза, увидел женщину, плюющую на него жемчужной нитью слюны. Она брызнула ему в лицо, холодная как лед. Паника нарастала, он начал кричать на Карис, чтобы та остановилась, и, когда это не удалось, сильно ударил ее по лицу. На мгновение поток заклинаний прервался. Древо и его обитатели недовольно заворчали. Он ударил ее снова, сильнее; увидел, что лихорадка под ее веками начала спадать. Он снова позвал ее и встряхнул. Ее рот приоткрылся; нервный тик прекратился, ужасная сосредоточенность покинула лицо. Древо задрожало.
– Пожалуйста… – взмолился он, – проснись.
Черные листья съежились и исчезли, лихорадочные ветви утратили тщеславие.
Она открыла глаза.
Бормоча от досады, гниль сгнила и ушла в небытие.
След от его руки все еще зрел на ее щеке, но она, видимо, не заметила ударов. Ее голос был затуманен сном, когда она сказала:
– Что случилось?
Он крепко обнял ее, не чувствуя себя достаточно храбрым, чтобы озвучить хоть какой-то ответ. Только сказал:
– Тебе что-то приснилось.
Она озадаченно посмотрела на него.
– Я не помню, – сказала она, а потом, заметив, что у него дрожат руки, спросила: – Что случилось?
– Кошмар, – сказал он.
– Почему я не в постели?
– Я пытался тебя разбудить.
Она пристально посмотрела на него.
– Не хочу, чтобы меня будили, – сказала она. – Я и так достаточно устала. – Она высвободилась. – Я хочу вернуться в постель.
Он позволил ей вернуться на смятые простыни и лечь. Она снова заснула, прежде чем он подошел к ней. Он не присоединился к ней, а просидел до рассвета, наблюдая, как она спит, и пытаясь отогнать воспоминания.

– Я возвращаюсь в отель, – сказал он ей в середине следующего дня, этого самого дня. Он надеялся, что у нее найдется объяснение событиям прошлой ночи – слабая надежда! – что она может сказать ему, что это была шальная иллюзия, которую ей наконец удалось выплюнуть. Но таких заверений не прозвучало. Когда он спросил ее, помнит ли она что-нибудь о прошлой ночи, она ответила, что в эти ночи ей ничего не снилось, и была этому рада. Ничего . Он повторил это слово как смертный приговор, думая о пустой комнате на Калибан-стрит; о том, что ничто  было сущностью его страха.
Видя его отчаяние, она потянулась к нему и коснулась его лица. Его кожа была горячей. На улице шел дождь, в комнате было сыро.
– Европеец мертв, – сказала она ему.
– Я должен сам проверить.
– В этом нет необходимости, малыш.
– Если он мертв, почему ты разговариваешь во сне?
– Неужели?
– А еще ты творишь иллюзии.
– Может, я пишу книгу, – сказала она. Попытка легкомысленно пошутить оказалась неудачной. – У нас полно проблем и без того, чтобы туда возвращаться.
Это было правдой: нужно многое решить. Во-первых, как рассказать эту историю, а во-вторых, как сделать так, чтобы ему поверили. Как отдать себя в руки закона и не быть обвиненным в убийствах известных и неизвестных. Где-то там Карис ждало целое состояние; она была единственной наследницей своего отца. Это тоже была реальность, с которой приходилось считаться.
– Мамулян мертв, – сказала она ему. – Разве мы не можем на время забыть о нем? Когда найдут тела, мы расскажем всю историю. Но не сейчас. Я хочу отдохнуть несколько дней.
– Вчера ночью ты призвала кое-что. Здесь, в этой комнате. Я видел.
– Почему ты уверен, что это я? – возразила она. – Почему я должна быть одержимой? Уверен, что не ты поддерживаешь в этом жизнь?
– Я?
– Ты не в состоянии это отпустить.
– Ничто не сделает меня счастливее!
– Тогда забудь обо всем, черт бы тебя побрал! Пусть оно уйдет, Марти! Его нет. Он умер, исчез! И дело с концом!
Она оставила его переваривать обвинение. Может, все так и есть; может, ему просто приснилось древо, и он обвинял ее в собственной паранойе. Но в ее отсутствие все его сомнения сговорились. Как он мог ей доверять? Если Европеец выжил – каким-то образом, где-то, – не мог ли он вложить эти аргументы в ее уста, чтобы Марти не вмешивался? Все то время, что она отсутствовала, он провел в мучительной нерешительности, не зная пути, который не был бы запятнан подозрениями, но не имея сил снова встретиться с отелем и тем самым доказать свою правоту.
А потом, ближе к вечеру, она вернулась. Они ничего друг другу не сказали или почти ничего, и через некоторое время она вернулась в постель, жалуясь на головную боль. После получаса, проведенного в одной комнате с ней, слыша только ее ровное сонное дыхание (на этот раз без болтовни), он вышел за виски и газетой, просматривая ее в поисках новостей об обнаружении или преследовании. Но там ничего не было. Доминировали мировые события; там, где нет циклонов или войн, – карикатуры и результаты гонок. Он направился обратно в квартиру, готовый забыть о своих сомнениях и сказать ей, что она была права с самого начала, но обнаружил, что спальня заперта, а изнутри доносился ее голос, смягченный сном, звуча неуверенно, но все более связно.
Он ворвался в комнату и попытался разбудить ее, но на этот раз ни тряска, ни шлепки не произвели на нее никакого впечатления.

74

И теперь он почти на месте. Он не был одет для холода, который подкрадывался, и дрожал, когда шел через пустырь к отелю «Пандемониум». Осень давала о себе знать в этом году рано, даже не дожидаясь начала сентября, чтобы охладить воздух. За несколько недель, прошедших с тех пор, как он в последний раз стоял на этом месте, лето сменилось дождем и ветром. Он не был недоволен его дезертирством. Летняя жара в маленьких комнатах никогда больше не вызовет у него добрых ассоциаций.
Он посмотрел на отель. В ускользающем свете тот был кораллового цвета, детали выжженных отметин и граффити выглядели почти слишком реальными. Портрет, выполненный одержимым, каждая деталь в абсолютном фокусе. Некоторое время он наблюдал за фасадом, пытаясь заметить какой-нибудь знак. Может, подмигнет окно, поморщится дверь – все, что угодно, лишь бы подготовить его к тому, что он может обнаружить внутри. Но здание сохраняло учтивую физиономию. Просто солидный отель с лицом, почерневшим от старости и пламени, ловящим последний свет дня.
Входная дверь была закрыта последним посетителем, покинувшим отель, но никаких попыток заменить доски не предпринималось. Марти толкнул дверь, и она открылась, скрипя по штукатурке и грязи на полу. Внутри ничего не изменилось. Люстра зазвенела, когда порыв ветра ворвался в святилище; сухой дождь пыли полетел вниз.
Когда он поднялся на первые два пролета, в воздухе появился запах чего-то более резкого, чем сырость или пепел. Вероятно, тела все еще были там, где их оставили. Шло разложение тканей. Он не знал, сколько времени занимает этот процесс, но после пережитого за последние недели был готов к худшему; даже усиливающийся запах, когда он поднимался, едва касался его.
Он остановился на полпути, достал бутылку виски, которую купил, отвинтил крышку и, все еще глядя на оставшиеся лестничные пролеты, поднес к губам. Полный рот спиртного обмыл десны и горло, прожег путь вниз в живот. Он подавил искушение сделать второй глоток. Вместо этого закрыл бутылку и положил ее в карман, прежде чем продолжить подъем.
Воспоминания начали осаждать его. Он надеялся держать их на расстоянии, но они пришли непрошеными, и он не был достаточно силен, чтобы сопротивляться им. Образов не было, только голоса. Они эхом отдавались внутри его черепа, будто он пустой, будто Марти – просто безмозглое животное, отвечающее на зов высшего разума. Его охватило желание поджать хвост и убежать, но он знал, что если сейчас сдастся и вернется к ней, то угрызения совести усилятся. Скоро он будет подозревать каждое движение ее руки, гадая, не готовит ли Европеец ее к убийству. Это была бы совсем другая тюрьма: стены – подозрение, решетки – сомнение, и он был бы приговорен к ней на всю оставшуюся жизнь. Даже если Карис уйдет, разве он не продолжит оглядываться через плечо, когда пройдут годы, ожидая появления кого-то, чье лицо – лишь маска, а глаза – неумолимые очи Европейца?
И все же с каждым шагом его страхи множились. Он ухватился за грязные перила и заставил себя двигаться вперед и вверх. Я не хочу идти, пожаловался ребенок в нем. Не заставляй меня идти, пожалуйста. Достаточно легко повернуть назад, достаточно легко все это отложить. Смотри! Твои ноги подчинятся, стоит приказать. Вернись! Рано или поздно она проснется, просто наберись терпения. Вернись!
А если она не проснется, ответил глас рассудка. И это заставило его продолжать.
Когда он сделал еще один шаг, что-то шевельнулось на площадке впереди. Раздался звук не громче прыжка блохи, он его с трудом расслышал. Может, крыса? Скорее всего. Ведь сюда должны были собраться самые разные падальщики в ожидании пира. Он и к этому ужасу подготовился, ожесточившись от таких мыслей.
Марти добрался до лестничной площадки. Ни одна крыса не шарахнулась от его шагов, по крайней мере, он ее не увидел. Но здесь что-то было. Наверху лестницы по ковру каталась маленькая коричневая личинка, извиваясь в своем стремлении куда-нибудь добраться. Наверное, вниз по лестнице, в темноту. Он не смотрел на нее слишком пристально. Что бы это ни было, оно безвредно. Пусть найдет себе нишу, где будет толстеть, и со временем станет мухой, если таковы его честолюбивые планы.
Марти пересек предпоследнюю площадку и начал подниматься по последнему лестничному пролету. Через несколько шагов запах резко усилился. Зловоние вонючего мяса охватило его, и теперь, несмотря на скотч и всю умственную подготовку, его внутренности переворачивались снова и снова, как личинка на ковре, извиваясь и кувыркаясь.
Он остановился в двух-трех шагах от лестницы, достал виски и сделал два больших глотка, проглотив так быстро, что на глаза навернулись слезы. Затем он продолжил свой подъем. Что-то мягкое скользнуло под его каблуком. Он посмотрел вниз. Другая личинка, крупнее той, что внизу, была остановлена при спуске его ногой: раздавлена до жирной мякоти. Он взглянул на нее только на секунду, прежде чем поспешить дальше, осознавая, что подошва его ботинка скользкая; он мог раздавить немало других таких же личинок, пока шел.
От глотков спиртного у него запела голова; последние две дюжины шагов он преодолел почти бегом, желая скорее покончить с самым худшим. К тому времени, как он добрался до верха лестницы, у него перехватило дыхание. Возникла пьяная, абсурдная фантазия: он словно гонец, идущий с новостями о проигранных битвах и убитых детях во дворец некоего мифического короля. Только вот король и сам убит, и его битвы проиграны.
Он направился к пентхаусу; запах стал таким густым, что казался почти съедобным. Как и в прошлый раз, Марти увидел свое отражение в зеркале; он пристыженно отвел взгляд от испуганного лица, и оказалось – Боже! – что ковер полз. Не две или три, а дюжина или больше жирных, корявых личинок трудились, казалось, вслепую, чтобы найти свой путь по ковру, который был запятнан их путешествиями. Они не были похожи ни на одно насекомое, которое он видел раньше, лишенные какой-либо внятной анатомии, и все разных размеров: некоторые тонкие как палец, другие размером с кулак ребенка; их бесформенные тела были фиолетовыми, но с желтыми прожилками. Они оставляли за собой следы слизи и крови, похожие на раненых слизняков. Он обошел кругом. Они разжирели на мясе, с которым он когда-то спорил; не хотелось рассматривать их пристально.
Но когда он толкнул дверь люкса и осторожно ступил в коридор, ужасная мысль закралась ему в голову и засела там, шепча непристойности. Эти существа были повсюду в номере. Самые амбициозные из них карабкались по пастельным стенам, приклеивая осколки своих тел к обоям просачивающейся жидкостью, поднимаясь вверх, как гусеницы, волны мышечных сокращений прокатывались по всей их длине. Их направление было произвольным; некоторые, судя по следам, двигались по кругу.
В тусклом свете коридора его худшие подозрения только закипали, но они начали бурлить, когда он протиснулся мимо распростертого тела Уайтхеда и вошел в помещение бойни, где свет с шоссе создавал натриевый день. Здесь эти существа были в изобилии. Вся комната кишела ими, от фрагментов размером с блоху до кусков с человеческое сердце, которые перемещались, выбрасывая рваные нити, похожие на щупальца. Черви, блохи, личинки – целая новая энтомология, собравшаяся на месте казни.
Вот только это были не насекомые и не личинки насекомых – теперь он это ясно видел. Это куски плоти Европейца. Он все еще был жив. Растерзан на тысячу неразумных кусочков, но жив.
Брир был неумолимо тщателен в своем уничтожении, изничтожая Европейца, насколько позволяли его мачете и слабеющие руки. Но этого оказалось недостаточно. Слишком много украденной жизни жужжало в клетках Мамуляна; она неслась дальше, вопреки всякому здравому смыслу, неостановимая.
При всей горячности Пожиратель Бритв не покончил с жизнью Европейца, а лишь разделил ее, предоставив описывать эти бесполезные круги. И где-то в этом безумном зверинце был зверь с волей, фрагмент, который еще обладал достаточным здравым смыслом, чтобы пробираться – хоть и с переменным успехом – в разум Карис. Возможно, не одна часть, а много – сумма этих блуждающих частей. Марти не интересовался его биологией. Как эта мерзость выжила – вопрос для дискуссионного клуба сумасшедшего дома.
Он попятился из комнаты и встал, дрожа в коридоре. Ветер бил в окно, стекло жаловалось. Он прислушивался к порывам ветра, обдумывая, что делать. Дальше по коридору со стены свалился кусок грязи. Он смотрел, как она пытается перевернуться, а затем снова медленно поднимается. Сразу за тем местом, где тварь трудилась, лежал Уайтхед. Марти вернулся к телу.
Убийцы Чармейн перед уходом изрядно повеселились: брюки и нижнее белье Уайтхеда были спущены, а пах исполосован ножом. Его глаза открыты, вставные зубы вынуты. Он таращился на Марти, уронив челюсть, как провинившийся ребенок. По нему ползали мухи, на лице виднелись пятна разложения. Но он был мертв, что в этом мире уже кое-что значило. В качестве последнего оскорбления парни испражнились ему на грудь. Там тоже собирались мухи.
В свое время Марти ненавидел этого человека; и любил его хотя бы на один день; называл папой и ублюдком; занимался любовью с его дочерью и считал себя царем мироздания. Он видел человека у власти – повелителем. Видел его испуганным: отчаянно ищущим спасения, как крыса в огне. Видел странную честность старика на практике и нашел ее рабочим вариантом. Возможно, столь же плодотворным, как и чувства более любящих людей.
Он протянул руку, чтобы закрыть глаза, но евангелисты в своем рвении отрезали Уайтхеду веки, и пальцы Марти коснулись его глазного яблока. Не слезы намочили его, а гниль. Он поморщился и отдернул руку, чувствуя тошноту.
Чтобы не видеть папиного лица, он просунул пальцы под труп и перевернул его на живот. Телесные жидкости осели, его нижняя часть была влажной и липкой. Стиснув зубы, Марти перевернул тело мужчины на бок, и гравитация потянула его на себя. Теперь, по крайней мере, старику не нужно смотреть, что за этим последует.
Марти встал. Его руки воняли. Он обильно окропил их остатками скотча, чтобы заглушить запах. Возлияние служило другой цели: устраняло соблазн напиться. Было бы слишком легко запутаться и потерять фокус на проблеме. Враг здесь. С этим надо разобраться, покончить навсегда.
Он начал там, где был, в коридоре, вонзая каблуки в куски плоти, которые ползали вокруг тела Уайтхеда, раздавливая их украденную жизнь, как мог. Разумеется, они не издавали ни звука, что облегчало задачу. Это лишь черви, сказал он себе, тупые осколки бессмысленной жизни. И становилось легче, пока он ходил взад-вперед по коридору, перемалывая мясо в мазки желтого жира и коричневых мышц. Твари сдались без боя. Он начал потеть, отрабатывая свое отвращение на этих человеческих отбросах; взгляд метался повсюду, чтобы убедиться, что он поймал каждый жалкий клочок. Он почувствовал, как уголки его губ дрогнули в улыбке, а потом вырвался смех, тихий и совершенно невеселый. Это было легкое уничтожение. Он снова стал мальчиком, убивающим муравьев большими пальцами. Один! Два! Три! Только эти твари были медленнее самого нагруженного муравья, и он мог топтать их в неторопливом темпе. Вся сила и мудрость Европейца превратились в эту грязь, и он – Марти Штраус – избран, чтобы сыграть в Бога и стереть ее. В конце концов он приобрел неимоверную власть.
Ничто – вот в чем суть . Слова, которые он услышал – и произнес – на Калибан-стрит, наконец обрели абсолютный смысл. Вот Европеец, доказывающий горький силлогизм собственной плотью и костью.
Закончив работу в коридоре, он вернулся в главную комнату и принялся трудиться там. Его первоначальное отвращение от прикосновения к плоти уменьшалось, со временем он начал хватать куски со стен и бросать их на пол, чтобы раздавить. Покончив с игровой комнатой, отправился прочесывать лестничную площадку и лестничную клетку. Наконец, когда все стихло, Марти вернулся в номер и развел костер из занавесок в гардеробной, подпитанный столом, на котором старик играл в карты, и разожженный с помощью самих карт, затем обошел комнату, пиная большие куски мяса в огонь, где они шипели, сворачивались и вскоре сгорели. Более мелкие фрагменты он соскребал, все еще посмеиваясь, и бросал это мясо в сердце костра. Комната быстро наполнилась дымом и жаром; ни у того ни у другого не было пути к отступлению. Сердце его громко стучало в ушах, руки блестели от пота. Это была долгая работа, следовало проявить тщательность, не так ли? Он не должен оставлять ни единого живого пятнышка, ни единого фрагмента, потому что боится, что тот продолжит жить, станет мифическим – возможно, вырастет – и найдет его.
Когда огонь начал угасать, он скормил ему подушки, пластинки и книги в мягких обложках, пока не осталось ничего, что можно сжечь, кроме него самого. Бывали моменты, когда он зачарованно смотрел на пламя, и мысль о том, чтобы шагнуть в огонь, не казалась непривлекательной. Но он сопротивлялся. Его искушала только усталость. Вместо этого он забился в угол, наблюдая за игрой пламени на стене. Узоры заставляли его плакать, или, по крайней мере, что-то заставляло.

Когда незадолго до рассвета Карис поднялась по лестнице, чтобы вывести Марти из задумчивости, он не услышал и не увидел ее. Огонь давно погас. Только кости, раздробленные Бриром, почерневшие и потрескавшиеся в огне, были еще узнаваемы. Осколки бедренной кости, позвонков, блюдце черепа Европейца.
Она прокралась внутрь, словно боялась разбудить спящего ребенка. Может, он и впрямь спал. В его голове мелькали неясные образы, которые могли быть только снами: жизнь не так ужасна.
– Я проснулась, – сказала она. – Я знала, что ты будешь здесь.
Он едва мог разглядеть ее сквозь грязный воздух: она напоминала рисунок мелом на черной бумаге: чуть коснешься – размажется. Слезы опять навернулись на глаза, когда он подумал об этом.
– Мы должны идти, – сказала она, не желая настаивать на объяснениях. Может, она спросит его об этом со временем, когда печаль покинет его глаза; может, никогда не спросит. После нескольких минут, в течение которых Карис уговаривала Марти и прижималась к нему, он перестал обнимать собственные колени, прервал медитацию и уступил ее заботам.
Когда они вышли из отеля, ветер, как всегда враждебный, налетел на них. Марти поднял голову, чтобы посмотреть, не сбили ли порывы ветра звезды с курса, но они были непоколебимы. Все на своих местах, несмотря на безумие, которое в последнее время терзало их жизни, и, хотя она торопила его, он медлил, запрокинув голову и щурясь на звезды. Они не даровали никаких откровений. Просто булавочные уколы света в ясном небе. Но он впервые увидел, как это прекрасно. И что в мире, слишком полном потерь и ярости, есть такие далекие звезды: минимум триумфа. Пока она вела его по темной земле, он, не в силах справиться с собой, снова и снова пристально глядел в небо.